Сергей Иванович Ковалёв был военным до мозга костей. Отставной полковник, он ходил с прямой, как штык, спиной, говорил отрывисто, командным голосом, и даже домашние тапочки ставил у кровати носками строго на восток. Вся его жизнь была подчинена порядку, долгу и короткому, как выстрел, слову «надо». «Надо» — и он поднимался в пять утра, ещё затемно, делал зарядку под радиогимнастику. «Надо» — и он мотался по дальним гарнизонам, таская за собой тихую, рано увядшую жену. «Надо» — и он растил сына так, как растили его самого: в строгости, в дисциплине, без телячьих нежностей...

Карета тронулась, а он всё оглядывался. Двадцатилетний Фридерик прижимал к груди серебряный кубок — внутри пересыпалась горсть польской земли. Друзья сунули ему его утром, со словами «чтобы помнил». Шёл второй день ноября 1830 года. Он не знал, что видит Варшаву в последний раз. Так и вышло: в город, где он родился, Шопен больше не вернётся ни разу. Девятнадцать лет он проживёт в Париже — и всё это время будет тосковать по дому так, что тоска проступит в каждом ноктюрне. А когда умрёт, случится самое странное...