Его улыбка гаснет, когда он видит мое лицо. Медленно, как в замедленной съемке. Сначала замирают губы — те самые, что тысячи раз целовали меня по утрам, шептали нежности в темноте спальни. Потом меркнет свет в глазах — карих, с золотистыми искорками, в которых я когда-то видела целый мир. Брови сдвигаются к переносице, оставляя знакомую морщинку — я часто разглаживала ее пальцем, когда он хмурился над чертежами. Он всегда был проницательным, мой Иван. Бывший мой Иван. — Уля? — В голосе появляется настороженность...