Представьте: Вена, 1785 год. Поздний вечер. В небольшом салоне звучит фортепиано — Вольфганг Амадей Моцарт только что закончил импровизацию, и гости аплодируют. А потом кто-то протягивает ему странное устройство — тонкую пластину из стекла и металла, от которой исходят звуки, не похожие ни на что, слышанное им прежде. Ритмичный стук, низкий гул, резкие тембры, голос, пропущенный через неведомую машину. Моцарт берёт устройство в руки. Что он услышит? И главное — что он подумает? Этот вопрос — не просто историческая забава...

Представьте себе узкую венскую улочку, залитую холодным ноябрьским дождем. Ветер с Дуная задувает под воротник стареющему Сальери. Он останавливается у витрины музыкального магазина Брейткопфа и Гертеля, где на дешевой бумаге напечатаны ноты нового русского симфониста из далекой заснеженной империи. Старик надевает очки, долго всматривается в знакомые до боли интервалы ля-минора и вдруг начинает мелко креститься прямо посреди мостовой. Это не молитва. Это жест абсолютного, животного ужаса перед тем, как причудливо тасуется колода времени...