Испанец проснулся от чьей-то руки – осторожного, повторяющегося прикосновения к плечу. Это Николай тихонько трогал его, не торопясь, боясь разбудить резко – пальцы мягкие, почти невесомые, но настойчивые. В комнате горел тусклый ночник – синий, больничный свет, который делал лица бледными, а тени – глубокими и неподвижными. – Всё ясно, – пробормотал Рафаэль, еще не до конца проснувшись, голос сел, в горле пересохло, но он уже понимал: нужно идти к раненым. Смена закончилась, пора заступать. Где-то...

Надя закончила обработку, стянула перчатки и сказала с облегчением, кивая на шов: – Доедем до места, по-человечески обработаем рану и снимем швы. Тут уже терпеть осталось чуть-чуть. Заживает очень быстро. Ветер улыбнулся и вдруг неожиданно капризным, почти детским голосом, совсем не вязавшимся с его суровым обликом командира, произнёс: – Надюш, а это больно будет, когда станешь швы снимать? Ты меня хоть пожалей, я щекотки боюсь. Шитова хмыкнула, удивлённо вскинув бровь. Она уже привыкла к глухо урчащему баритону, а тут такая перемена...