Холодный свет офисных ламп всегда подчеркивал изъяны. Андрей любил этот свет — он называл его «профессиональным». Я же в нем видела лишь свои усталые глаза и пятно от соуса на манжете, которое не успела застирать после готовки завтрака для его «очень важных гостей». Андрей работал старшим партнером в крупном архитектурном бюро. Он был воплощением успеха: отглаженные воротнички, идеальная стрижка, голос, не терпящий возражений. А я... я была его «тылом». Тем самым тылом, который должен быть невидимым, бесшумным и, желательно, стерильным...

Мой вид из окна прекрасен всегда. Как видите, даже в непогоду — и в дождь, и в слякоть. Я сам художник, а дед мой был скульптором. Дед учился вместе с внучкой Веры Мухиной — Марфой Замковой, она тоже художница, искусствовед. Так вот она всегда говорила, что скульптуру ее бабушки «Рабочий и колхозница» можно поставить в один ряд со статуями Свободы в Нью-Йорке, Христа Искупителя в Рио-де-Жанейро и Давида работы Микеланджело. И это в свое время оценили французы, они хотели купить «Рабочего и колхозницу» после выставки 1937 года в Париже...