В одной лейпцигской лавке селёдку заворачивали в нотную бумагу. Кто-то из покупателей пригляделся к нотам — и узнал почерк. Почерк был Баха. Иоганна Себастьяна Баха, который к тому времени уже лежал в безымянной могиле, и никто толком не помнил, где. Лейпциг, середина XVIII века. Величайшего, как мы теперь говорим, композитора всех времён только что распродали на вес — как старую бумагу, годную лишь на то, чтобы в неё завернуть рыбу. И самое страшное: почти никто этого не заметил. Потому что при жизни Баха ценили совсем за другое — и совсем не так, как он того стоил...