Лев Львович Толстой с юности пытался жить по заветам отца о половом воздержании. «Крейцерова соната» стала для него не литературой, а приговором. История о том, как невозможный идеал разрушает живого человека. Тетрадь лежала на краю письменного стола, раскрытая на середине. Почерк был мелкий, неровный, буквы теснились друг к другу, словно тот, кто писал, стыдился собственных слов. Двадцатилетний Лев Львович Толстой, третий сын великого отца, записывал в дневнике то, в чём не мог признаться вслух: его мучило желание, которое он считал грязным...

Лев Толстой в последние десятилетия своей жизни стал фигурой почти легендарной — и при этом неудобной, раздражающей, мучительной. В чем же причина такой двойственности? Чем больше он превращался в «живого классика», тем сильнее его тексты и поступки оборачивались вызовом обществу, семье и самому себе. В «Крейцеровой сонате» он показал супружество как узаконенное насилие, невинную домашнюю музыку — как инструмент прелюбодеяния, а любовь — как предвестие катастрофы. Повесть переписывалась девять раз,...