Старый дом за свои восемьдесят лет повидал всякое, но такого – никогда. Я стояла, прижимая к груди жесткое вафельное полотенце с выцветшими красными петухами. Сквозь щель в рассохшейся дверной коробке тянуло сквозняком, и я смотрела, как на крашеных половицах растут горы набитых 120-литровых черных мусорных мешков. Рядом с ними стояла Алена – жена моего тридцатилетнего сына Вити. На ней было кипенно-белое объемное худи, от которого даже сюда, в сени, долетал шлейф тяжелого парфюма: перец, табак и что-то аптечное...

Холодный осенний рассвет едва пробивался сквозь мутные, затянутые толстой изморозью оконца богатой пятистенной избы. На дворе стоял стылый, пронизывающий до самых костей ноябрь, канун большого праздника Казанской Божьей Матери. Ледяной ветер завывал в печной трубе, словно голодный волк, швыряя в почерневшие бревенчатые стены мелкую снежную крупу. Василиса поднялась еще до первых петухов. В просторной избе стояла густая, тяжелая темень, разбавляемая лишь слабым мерцанием лампадки в красном углу. Девушка бесшумно, словно бесплотная тень, скользнула босыми ногами по холодному половику...

Двенадцать лет Вера была уверена, что свекровь её не любит. Короткая поездка в Галич с лекарствами и подарками открыла ей совсем другое. Холодность свекрови была не пренебрежением, а чужой тайной, которую та хранила ради неё. Банка стояла на подоконнике третью неделю. Вера смотрела на неё и не могла решить, кому отдать на этот раз. Чёрная смородина, крышка под капроновой нитью, бумажный кружок с надписью фиолетовой ручкой: «Верочке». Буквы круглые, старательные, с петелькой у «ч». Двенадцать лет...