Свеча оплывала на письменном столе, и жёлтый свет дрожал по страницам раскрытой тетради. Лев Николаевич макнул перо в чернильницу, помедлил. А потом написал то, что жгло его изнутри уже несколько недель. Рука двигалась быстро, буквы ложились неровно, будто он торопился выплеснуть и забыть. За окном стрекотали кузнечики. Ясная Поляна засыпала в тёплых июньских сумерках, и где-то у реки ещё слышались голоса крестьянок, возвращавшихся с покоса. Среди них шла она. Высокая, загорелая, с тёмными глазами, в которых не было ни упрёка, ни мольбы...