Жар не накатывал — он стоял вертикальной стеной, невидимой, но осязаемой за тридцатью километрами атмосферной толщи. Даже сквозь многослойную изоляцию кабины его близость проступала по тому, как натягивалась каждая заклёпка обшивки — не как металл, а как сухожилие, готовое порваться от немоты. Внутри держался холод — искусственный, сухой, пропитанный запахом озона и старого пластика. Холод архивного подземелья, где легко дышится, но ничего не обещается. Два круглых иллюминатора — выпуклые, как бельма...