Ночь. Пустой коридор казармы, в воздухе — запах пыли и старого дерева. Кирилл Агат стоит у окна, пальцы чуть подрагивают, а в голове крутится одна мысль: «Через час — выход, и если сорвусь, пострадают другие». Он надевает наушники, ставит Бетховена — не ради красоты, а как инструмент. Первые такты звучат ровно, будто метроном отсчитывает секунды. И вот уже пульс выравнивается, мысли собираются в чёткие цепочки, страх уходит на второй план. Это не киношный штамп и не романтика: в советской системе к музыке относились как к тренажёру для нервной системы...