Она сидела у окна тридцать лет. Смотрела на одно и то же небо над Мондевергом — серое, равнодушное, как подпись врача на диагнозе. Руки дрожали. Те самые руки, которые когда-то высекали из мрамора «Вальс» — две фигуры, застывшие в вечном объятии. Те самые, которые Роден целовал в мастерской на бульваре д’Итали. Те самые, что разбивали молотком собственные творения. «Я не сумасшедшая, — говорила она стене. — Я просто вижу то, чего не видят они». Стена молчала. Стена была единственной, кто не спорил...