Небо над провинциальным N-ском затянуло беспросветной свинцовой хмурью, какая бывает только в преддверии неминуемой годовой отчетности. Александра Сергеевна Пушкина сидела в пустом кабинете русского языка и литературы, крошечная, словно фарфоровая кукла, забытая на огромном учительском стуле. Ее ноги, обутые в ортопедические туфли двадцать четвертого размера, сиротливо не доставали до пола добрых полметра, зато седая голова, увенчанная строгим пучком, гордо возвышалась над горой тетрадей девятого «Г»...

Товарищ Сундучанский ожидал прибавления семейства. В последние решающие дни он путался между столами сослуживцев и расслабленным голосом бормотал: – Мальчик или девочка? Вот что меня интересует, Марья Васильевна! Если будет девочка, как назвать? Марью Васильевну вопрос о продлении славного рода Сундучанских почти не интересовал. – Назовите Клотильдой, – хмуро отвечала она, – или как хотите. По общественным делам я принимаю только после занятий. – А если мальчик? – допытывал Сундучанский. – Извините, я занята, – говорила Марья Васильевна, – у меня ударное задание...

В семье было три человека – папа, мама и сын. Папа был старый большевик, мама – старая домашняя хозяйка, а сын был старый пионер со стриженой головой и двенадцатилетним жизненным опытом. Казалось бы, все хорошо. И тем не менее ежедневно за утренним чаем происходили семейные ссоры. Разговор обычно начинал папа. – Ну, что у вас нового в классе? – спрашивал он. – Не в классе, а в группе, – отвечал сын. – Сколько раз я тебе говорил, папа, что класс – это реакционно-феодальное понятие. – Хорошо, хорошо...