Что остается от художника, когда его имя перестает быть паролем для входа в историю искусства? Что остается от ученика великого Бугро, от любимца Парижского салона, от человека, чьи картины когда-то называли «лучшими манерами кисти»? Остаются холсты. Остаются лица. Остаются шпаги, праздники, молитвы и мечты. Остается странное, почти забытое сегодня чувство — чувство того, что живопись может быть не только экспериментом, не только манифестом, не только товаром, но и жестом веры. Веры в человека, в его достоинство, в его способность быть прекрасным...