Майский Санкт-Петербург кутался в изысканный гранитный туман, столь свойственный метафизической столице бывшей империи. Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у Салтыкова-Щедринской библиотеки, величественно опершись на трость. Мысли его текли по руслу высокого синкретизма. Он созерцал шпиль Адмиралтейства и думал о том, как строгость неоклассицизма сдерживает хаос бытия, подобно тому, как Логос укрощает буйство Софии. Мимо проносились самокаты, но Платон Пантелеймонович видел в них лишь колесницы Аполлона, оскверненные электричеством...