— Из такой семьи, как твоя, только позор! — рассмеялся он, оставляя меня с пустыми руками на улице. Эти слова повисли в сыром октябрьском воздухе, словно удар хлыста. Глеб не кричал. Он произнес это с той ледяной, высокомерной брезгливостью, которой так блестяще владела его мать, Изольда Марковна. Я стояла на тротуаре, чувствуя, как мелкий, колючий дождь начинает пропитывать мое тонкое кашемировое пальто — подарок Глеба, который теперь казался чужой, краденой вещью. Тяжелая дубовая дверь подъезда элитного дома на Остоженке захлопнулась перед моим носом...