Свет Души | любовь и самопознание

Соседка Рита сказала ей в пятницу вечером — между делом, у почтовых ящиков, пока доставала газету. — Ксения-то ваша. Слышали? Тимошка заболел, в больницу положили. Вчера «скорую» вызывала. Нелли Аркадьевна стояла с ключами от почтового ящика в руке. — Серьёзно? — Не знаю подробностей. Видела, как они выходили - Ксения с мальчиком на руках, бледная. Соседи говорили, что пневмония. Нелли Аркадьевна поднялась к себе. Поставила чайник. Смотрела, как он греется. Тимоша. Ему пять лет. Она видела его последний раз, когда ему было меньше года...

Вероника разбирала вещи Петра в субботу, через три месяца после его похорон. Не раньше — не могла. Заходила иногда в его кабинет, смотрела на стол, на стопки книг, на кружку с засохшим чаем, которую он оставил за три дня до того, как лёг в больницу последний раз. Кружку она так и не убрала — не потому что боялась, просто всегда заходила, смотрела на неё и уходила. В субботу она проснулась в шесть утра, лежала и слушала тишину, потом встала, заварила кофе и пошла в его кабинет. Решила: пора. Начала с полок...

Света позвонила в среду, в начале третьего, когда Тимур был на совещании. Он увидел пропущенный, вышел в коридор, перезвонил. Она сразу взяла трубку. — Тим. Тебе звонили из Первой городской. Я взяла. Там сказали — твой отец. Инфаркт. Состояние стабильное, но... Тимур стоял в коридоре офиса и смотрел в окно. Там был декабрь — серый, со снегом, который не лежит, а сразу тает. — Когда поступил? — Вчера вечером. Они звонили на домашний — там никто не брал. Нашли тебя как ближайшего родственника. Ближайший родственник...

Руслан сказал это в воскресенье вечером, когда Галина мыла посуду. Не подождал, пока она сядет. Не сказал: нам надо поговорить, садись. Просто вошёл на кухню, встал у дверного косяка и сказал: — Галя. Я встретил другую. Галина мыла тарелку. Она слышала его слова — каждое слово, по отдельности, и все вместе. Не глохла, не тупела, всё слышала хорошо. Просто продолжала мыть тарелку ещё секунд десять, пока не поняла, что уже вымыла её давно и просто держит под водой. Выключила воду. Поставила тарелку...

Дневник лежал в коробке под кроватью — там, где мама хранила вещи, до которых не доходили руки. Вера нашла его через год после маминой смерти, когда решилась разобрать комнату. Она откладывала это долго — заходила, смотрела на мамины вещи, закрывала дверь и уходила. Потом в один день взяла картонную коробку, зашла и начала. Под кроватью были: старые журналы «Работница», коробка из-под сапог с квитанциями за коммунальные услуги девяностых годов, плед в целлофане, детские рисунки, её и Максима, - и обувная коробка без крышки, перетянутая резинкой...

Вера Степановна, я пишу это письмо уже третий раз. Первые два скомкала и выбросила — там было слишком много злости, и я не хочу злиться. Точнее, хочу, но понимаю, что злое письмо вы не прочтёте так, как мне нужно. Вы прочтёте и решите, что я плохая невестка. А я хочу, чтобы вы поняли... Поэтому пишу третий раз. Медленно. Полина сидела за кухонным столом в половине одиннадцатого утра. Соня была в садике. Феликс — на работе. В квартире было тихо — та особенная тишина, которая бывает только когда все ушли и ты наконец-то одна...

Зоя писала Кире в половине двенадцатого ночи. Кира жила в Новосибирске — три часа разницы, там уже за полночь, она, наверное, спала. Но Зоя написала всё равно: если спишь — прочитаешь утром. Мне надо куда-нибудь это положить. «Кир, у меня сегодня странный день. Можно я напишу? Просто так, не отвечай, если не хочешь.» Ответ пришёл через минуту: «Не сплю. Пиши.» Зоя смотрела на экран. С чего начать — она не знала. «Сегодня ко мне пришла соседка. Раиса Михайловна, рядом живёт. Мы с ней нормально — здороваемся, иногда про погоду...

Куртка висела в прихожей три дня, прежде чем Надя полезла в карман. Не специально. Она искала свои ключи — потеряла с утра, обыскала всё, уже хотела звонить мужу на работу, и тут вспомнила: Глеб вчера брал её связку, когда выносил мусор, мог машинально сунуть не в тот карман. Полезла в его куртку — ключей не было. Нашла чек. Бумажный, тепловой, уже немного смятый. «Отель Олимп». Дата — прошлая пятница. Номер на одного. Двенадцать тысяч восемьсот рублей. Время выезда — одиннадцать утра субботы. Надя стояла в прихожей и держала этот чек...

— Я не хочу с тобой общаться, — сказал Артём. Он сказал это в трубку, не подумав, и сразу пожалел — не потому что было неправдой, а потому что слова вышли грубее, чем он хотел. Он хотел сказать что-то про границы, про пространство, про то, что взрослый человек имеет право сам решать, когда звонить маме. А вышло вот так. — Хорошо, — сказала мама. И повесила трубку. «Хорошо» — думал он потом. Весь вечер. Она сказала «хорошо» и повесила трубку, и непонятно было, что это значит. Это обида? Согласие? Она обдумывает стратегию? Когда мама говорит «хорошо» вот таким тоном - ровным, без окраски...

Я увидел её у вешалки с чужими куртками. Она стояла спиной и разговаривала с кем-то — с Нинкой Фроловой, кажется, они дружили ещё в классе. Смеялась. Волосы собраны, как всегда... этот её узел на затылке, который она делала одним движением и из которого всегда выбивались две-три пряди. Синяя кофта с пуговицами у горла. Я остановился в дверях актового зала и понял, что не готов. Это было глупо. Я знал, что встреча выпускников, знал, что она тоже приглашена — мы учились в одном классе, двадцать пять лет прошло...

Тамара увидела их у эскалатора. Жанна смотрела в телефон, Борис держал два пакета из «Леруа Мерлен» и ждал, когда она закончит. Обычная пара в субботу в торговом центре. Ничего особенного, если не знать. Тамара знала. Она остановилась у витрины с постельным бельём и сделала вид, что изучает наволочки. Сердце билось не быстро — просто громко, как будто переместилось куда-то к ушам. Пять лет. Они не виделись пять лет, и вот — постельное бельё, эскалатор, пакеты из «Леруа». Жанна подняла голову от телефона...

Нотариус зачитывал завещание, и Вадим сначала не понял. Переспросил. Нотариус повторил. Слово в слово. Тогда Вадим встал, застегнул куртку... все пуговицы, до верхней, хотя в кабинете было тепло, и вышел, не прощаясь. На улице он дошёл до лавочки у фонтана, сел и закурил. Он не курил одиннадцать лет. Сигарету попросил у мужика, который стоял рядом. Тот дал, не спрашивая. Наверное, лицо у Вадима было такое, что не надо было спрашивать. Квартира матери, двухкомнатная, на Садовой, купленная ещё в 1993, отходила Зинаиде Петровне...