Джесси Джеймс | Фантастика

Я поправила жесткий воротник блузки, глядя в овальное зеркало прихожей. Отражение мне не нравилось — какая-то чужая женщина с уставшими глазами и неестественно прямой спиной. Я разгладила невидимую складку на юбке. Сегодня я оделась так, словно иду на совет директоров, а не на семейный ужин. В руках я держала большое блюдо, накрытое льняной салфеткой. Под тканью остывали румяные расстегаи с рыбой — фирменный рецепт моей бабушки, который я берегла полвека. Мне казалось, что горячая выпечка сможет растопить лед, сковавший этот огромный холодный дом...

Хрустальная салатница в руках Галины Петровны казалась тяжелее могильной плиты, хотя в ней был всего лишь «Оливье». Тишина в квартире, которую она берегла последние три часа, звенела от напряжения, ожидая неизбежного взрыва. Идеально отглаженная скатерть, фамильное серебро, выставленное в ряд, и утка с антоновкой в центре стола — всё это напоминало декорации к спектаклю, где зрители опаздывают, а актер вот-вот забудет текст. Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто её выбивали тараном....

Двадцать восьмое декабря выдалось на редкость морозным, и даже двойные рамы не спасали от ощущения ледяного дыхания улицы. Стекла затянуло узорами, сквозь которые едва пробивался серый зимний свет. Светлана стояла у подножия лестницы, ведущей на чердак, и с тоской смотрела в темный проем. — Ну, мать, давай, — голос мужа донесся уже из прихожей, сопровождаемый звоном ключей. — Я мигом: саморезы, пена, может, еще чего по акции схвачу. А ты пока елку спусти, чтобы время не терять. Геннадий говорил так, словно отправлял ее не на неотапливаемый пыльный чердак, а на курорт...

Острый нож с глухим стуком врезался в деревянную доску, превращая вареную морковь в ровные оранжевые кубики. Это было монотонное, успокаивающее занятие, которое позволяло мне привести мысли в порядок перед неизбежным вторжением. Я любила свою старую кухню, где каждая вещь знала свое место, где столешница хранила память десятков праздничных ужинов, а старый гарнитур казался надежнее любых современных глянцевых фасадов. Но сегодня даже привычный уют не мог заглушить тревогу, висевшую в воздухе тяжелым облаком...

Тяжелые бархатные шторы в столовой были задернуты, словно хозяйка пыталась отгородиться не только от осеннего города, но и от самой жизни. Свет люстры дробился в хрустале, выхватывая из полумрака напряженные лица сидящих за столом. Звук вилки, царапнувшей по тарелке, прозвучал в этой густой тишине как скрежет металла по стеклу. Надежда Андреевна сидела с прямой спиной, положив руки на колени. Она смотрела, как её невестка, Полина, с хирургической брезгливостью расчленяет котлету. Это было не просто блюдо — это был результат трех часов, проведенных у плиты после тяжелой смены в кардиологии...

За окном медленно, словно в замедленной съемке, падали крупные хлопья снега, укрывая серый асфальт нарядным белым одеялом. Телефон на кухонном столе коротко вибрировал, озаряя полумрак тревожным голубоватым свечением. Надежда Павловна, плотнее запахивая ворот старого, но добротного халата, смотрела на экран с таким выражением, с каким саперы смотрят на тикающий механизм. Тридцатое декабря, вечер, время, когда нормальные люди нарезают овощи и охлаждают шампанское, в её доме превратилось в час расплаты...

Четыре часа утра первого января — это время, когда реальность становится зыбкой, а очертания предметов в квартире кажутся чужими. Праздничный шум давно утих, уступив место тяжелому, густому сну, который накрыл дом плотным одеялом. За окном изредка взрывались запоздалые петарды, но внутри квартиры царил покой, нарушаемый лишь мерным гудением холодильника. Галина проснулась внезапно, словно кто-то невидимый толкнул ее в бок. Сердце колотилось где-то у горла, а во рту пересохло так, будто она жевала сухую хвою...

31-го муж пошел «протопить баню». Я заглянула в окно: он хлестал веником моих сестёр. Я подперла дверь поленом. Стук ножа по деревянной доске звучал как метроном, отсчитывающий последние часы уходящего года. Этот ритмичный, тупой звук заглушал даже праздничную истерию, доносившуюся из телевизора в гостиной. Я стояла у кухонного стола, словно прикованная к галере рабыня, и методично крошила вареную картошку. Спина, привыкшая к нагрузкам, сегодня ныла особенно тягуче, отдавая тупой болью под лопатку...

Тяжелая входная дверь содрогнулась от удара, впуская в нагретую квартиру клубы морозного пара и шум предновогодней лестничной клетки. Сквозняк мгновенно лизнул щиколотки Галины Петровны, заставив ее поежиться не столько от холода, сколько от предчувствия неизбежного сумашествия. Она стояла в коридоре, сцепив руки в замок на животе, и напоминала себе застывшую статую часового, который давно забыл, что именно он охраняет. Юлия влетела в прихожую первой, даже не стряхнув снег с плеч дорогой шубы. Она напоминала яркую, шумную птицу, залетевшую в тесную клетку...

Тяжелая металлическая дверь подъезда неохотно поддалась, скрипнув пружиной, словно предупреждая: не входи, там тебя ждет ложь. Пакет с результатами МРТ оттягивал руку, будто внутри лежали не невесомые листы пластика, а свинцовые плиты, которыми обычно придавливают соленая в бочках. Галина остановилась перед дверью собственной квартиры. Ключ в замке поворачиваться не хотел, застревал в скважине. Или это пальцы, онемевшие от напряжения, отказывались повиноваться. В ушах до сих пор стоял вкрадчивый, чуть хрипловатый голос пожилого рентгенолога Дмитрия Ильича...

Жар от духовки стоял такой плотный, что казалось, его можно резать ножом. Вера Павловна смахнула со лба испарину, оставляя на виске белую мучную полосу. Тридцать лет — это не просто дата в календаре, это невидимый рубеж, за которым, как ей казалось, должна наступить спокойная гордость. Весь день превратился в бесконечный марафон между плитой, мойкой и разделочным столом, начавшийся задолго до рассвета. Ноги гудели, вены налились тяжестью, напоминая о возрасте и прошлых нагрузках, но Вера привычно отодвинула эту боль на задний план...

Духота в гостиной стояла такая, что, казалось, даже обои начали отклеиваться от стен. Пятидесятилетие — рубеж серьезный, и мой муж Виталий настоял на «широком жесте», хотя я мечтала о тихом вечере в кругу семьи. — За мою ненаглядную Галочку! — Виталий, раскрасневшийся, с расстегнутым воротом рубашки, поднял запотевшую рюмку. — За ту, что хранит наш очаг и терпит мой непростой характер уже тридцать лет! Он говорил красиво, с той самой бархатной интонацией, которой когда-то меня и покорил. Гости — пестрая толпа из родственников, коллег и соседей — одобрительно загудели, чокаясь хрусталем...