Врачебные истории

«Он просто устал», — сказала жена, пока мы перекладывали её мужа на кровать в реанимации. Я приподнял ему веко и попросил медсестру сразу проверить сахар. А жена поставила возле двери пакет с рабочими ботинками. Будто он скоро встанет и попросит обувь. Мужчину привезли под утро. На обращение он не отвечал. Дышал глубоко, с усилием, хотя лежал неподвижно. На нём была серая футболка. Ткань у воротника потемнела от пота, но губы были сухими, с мелкими трещинами. Пока мы подключали монитор, жена пыталась объяснить, почему его не надо тревожить...

«У меня застряло», — сказал мужчина диспетчеру. Что именно застряло, объяснить он не смог. Так мне передали вместе с вызовом. А когда мы вошли в квартиру, его сосед уже стоял возле кухонного стола с разводным ключом. «Только не подумайте лишнего», — попросил он. После такой просьбы обычно думаешь именно лишнее. Дверь была открыта. В прихожей лежал свёрнутый коврик, у тумбочки стояли мужские ботинки носами к стене. Из кухни доносился ровный голос телевизионного диктора. Наш пациент сидел за столом...

В кабинет вошла женщина, держа сына за плечо. Мальчик шёл сам, но так медленно, будто каждый шаг требовал отдельного решения. «Он просто перестал быть прежним», — сказала мать. — «Ещё в сентябре гонял мяч до темноты. Теперь спит, худеет и всё время просит пить». Я посмотрел на ребёнка. На нём висела школьная кофта, хотя в поликлинике было тепло. Лицо стало узким, кожа — сухой, губы потрескались. Он сел на стул и сразу опустил голову. Так начинаются истории, где врач боится ошибиться. Мальчику было девять лет...

В тот понедельник Андрей Павлович пришёл на работу, но к больным его не пустили. Халат остался на спинке стула. А заведующая попросила меня забрать его палату и не обсуждать случившееся в коридоре. Он не умер. Сразу скажу. Но через несколько месяцев, когда документы наконец привели в порядок, в больницу он не вернулся. И вот это я до сих пор пытаюсь понять: как мы сумели потерять врача, которого сами звали в самые трудные палаты. Лучшим его считали не все. Андрей Павлович мог перебить на утренней конференции...

Я знал. И промолчал. Не о том, что беременность обязательно закончится плохо, — этого знать нельзя. Я знал, что моей пациентке нужен отдельный разговор о рисках, а вместо него я выдал несколько привычных фраз. Марине было сорок три. Первая беременность наступила после нескольких лет лечения, и на каждый приём она приносила одну и ту же синюю папку. Листы лежали в прозрачных файлах, по порядку. Даже старые назначения. В тот день она села боком к столу. Папку положила на колени. «Только не начинайте с возраста», — попросила она...