Записки сельского фельдшера

В тот вечер дождь лил как из ведра. Я уже и халат белый сняла, ходики на стене девятый час отстукивали. Только собралась уходить, как дверь моего медпункта распахнулась. На пороге стояла Наташа. Вся мокрая, в одной тонкой кофточке поверх домашнего халата, на ногах старые резиновые калоши. А лица на ней нет - белое, как свежевыбеленная печь. Губы дрожат, а в глазах такая боль плещется, что у меня самой сердце в пятки ушло. - Батюшки, Наташенька! - ахнула я, бросилась к ней, усадила на кушетку, плед колючий на плечи накинула...

В ту февральскую ночь непогода разгулялась не на шутку: ветер злой по двору гулял, мелкой снежной крупой в окна швырялся, а в печной трубе так тоскливо подвывало, что невольно поежишься и шаль поплотнее на плечи натянешь...

Была у нас в селе девчонка одна, Маша. Сирота, с бабкой своей в старом пятистенке на краю Заречья росла. Девчушка светлая, глаза как незабудки, коса русая толщиной с кулак. Только вот недолюбили ее в детстве. Бабка-то строгая была, сухая, ласкового слова от нее сроду никто не слышал. Все только: «Ступай грядки полоть», да «Не сиди без дела». А Маше любви хотелось. Тепла хотелось женского, девичьего. Вот и выскочила она замуж рано, едва восемнадцать годков минуло. И за кого? За Витьку нашего, скотника...

Ноябрь в тот год выдался зябкий, стылый. Зима только-только свои порядки наводить начала: снежком землю припорошила, лужицы ледком затянула, да ветерком холодным потягивала. До настоящих морозов еще далеко было, но за воротник стужа так и норовила забраться. В такие дни в деревне тишина особенная. И надо же было такому случиться, что как раз в эту пору играли у нас свадьбу. Соня, дочка Макара Ильича, нашего бригадира с пилорамы, замуж выходила. Девочка - чистая душа: глянет на тебя своими ясными, распахнутыми глазищами, словно водой из нашего студеного родника умоет, голос тихий, ласковый...

Ох, и чудно же жизнь человеческая устроена! Вроде смотришь - сухая ветка, обломись да выбрось. А пригреет солнышко, польет дождичек - и глядь, почки проклюнулись, зацвела родимая! Вот послушайте, что расскажу, милые мои. История эта про наших зареченских девчат, сестер Снегиревых. Вера, старшая-то, у нас на почте работала. Девке чуть за тридцать перевалило, а она уж себя в старухи записала. Ходила вечно в серой кофте вязаной, платком пуховым укутается по самые брови, взгляд в пол опустит, губы подожмет...