Егор Житейский | О простом и важном

Муж вернулся вчера. Три недели его не было. Три недели я спала одна, ела одна, смотрела телевизор одна. Не то чтобы я не умела быть одна. Умела. Но с ним было привычнее. Он сидел в комнате на диване. Я слышала, как он переключает каналы. Щёлк. Пауза. Щёлк. Пауза. Он всегда так делал, когда не мог найти, что посмотреть. Я стояла у плиты и помешивала в кастрюле. Ложка шла по кругу медленно, почти лениво. Я знала этот запах наизусть – он был старше меня самой. Старше нашей семьи. Старше всего, что я могла вспомнить...

Я приехал к отцу в субботу, ближе к обеду, и ещё с порога услышал в квартире какое-то шарканье и поскрипывание. Дверь он открыл сам – в спортивных штанах, в старой футболке, с отвёрткой в руке. Лицо у него было сосредоточенное, как у хирурга перед операцией. – Ты чего? – спросил я, разуваясь в прихожей. – Да вот, стул чиню. Проходи, не стой. Я прошёл в комнату и остановился. Посреди комнаты, на расстеленной газете, лежал стул. Тот самый. Старый, с потёртой обивкой, с деревянными ножками, одна из которых была подвязана проволокой...

Дворник ушёл. Листья лежали кучей у бордюра – мокрые, тёмные, слипшиеся. Дождь закончился. Небо было серым, но где-то в глубине, за тучами, угадывалось солнце. Я видела его краешек – бледный, как старая монета. Я взяла кружку. Чай остыл. Я налила новый – кипяток из электрического чайника, кнопка которого мягко загорелась синим. Заварила. Села. И поняла, что мне не так грустно. Вернее, грустно – но по-другому. Это была не пустота. Это было что-то живое. Что-то, что болит, но не разрушает. Я позвонила дочери...

Конфеты в нашей семье всегда лежали в вазочке на кухонном столе. Не в шкафу, не в холодильнике – именно на столе, в старой стеклянной вазочке с витыми краями, которая досталась нам от матери. Я не помню, чтобы мы её покупали. Она просто появилась, когда мы переехали в эту квартиру, и с тех пор всегда стояла на одном и том же месте. Я замечала эту странность много лет. Когда мы с Димой пили чай, он всегда брал конфеты из вазочки, но последнюю – никогда. Она оставалась лежать на дне, одинокая, в блестящей обёртке...

Я стоял в прихожей и никак не мог попасть ногой в ботинок. Ботинок был новый, жёсткий, и я злился, потому что опаздывал. Мать стояла рядом, в халате, с этим её вечным полотенцем на плече, и смотрела, как я обуваюсь. Мне было тридцать четыре, я водил машину уже двенадцать лет, у меня была своя квартира, своя семья, но в родительском доме я снова превращался в мальчишку, которого нужно проводить до двери. – Мам, ну что ты стоишь? – сказал я, наконец справившись с ботинком. – Я же не в первый класс иду...