Кристина | Скрытая сторона

Ключ повернулся легко, но дверь упёрлась во что-то мягкое. Я надавила плечом и увидела в прихожей мужские кроссовки, брошенные носами в разные стороны, и чужую кожаную куртку на крючке, который я сама прибивала в июне. – Тёть Лид? – из комнаты высунулся Влад в спортивных шортах, с полотенцем на шее. – А вы чего без звонка? Без звонка. В квартиру, купленную на деньги от маминой двушки, всё до рубля. Влад – сын моей золовки, ему двадцать шесть. Эту квартиру через двор от свекрови мы взяли в мае для моего сына Глеба, его жены Киры и четырёхлетней Милы...

– Собирай вещи. Я знаю всё про тебя и Аркашку. Эдуард стоял в дверях. Даже не разделся. Куртка мокрая от дождя – сентябрь в Вологде, дожди каждый день. Яна сидела на кухне. Перед ней на столе лежала почтальонская сумка – она только что пришла с работы, ещё не разобрала. Кожаная, старая, с потёртыми ручками. В ней оставались три письма, которые она не успела разнести. – Что? – Что слышала. Он прошёл в комнату. От него пахло табаком – он опять начал курить. – Эдик, какая измена? – Мама сказала. Яна встала...

– Да Гена всё провернул за минуту! Салон глянул, оценил и сразу в зачёт. Мама до весны не хватится, она из рейсов не вылезает. Это говорила по телефону моя дочь. На своей кухне. А я стояла у неё в прихожей, в куртке, с пакетом груш в руке. Дверь мне открыл внук и умчался досматривать мультик, так что про меня на кухне не знали. Груши я везла с юга двое суток, на багажной полке служебного купе, переложив газетой, чтобы не помялись. Машину я решила продать в конце августа. Серебристую «Калину», двенадцать лет, с трещиной на заднем бампере: в мае я въехала в стойку у гаража...

– Не трогай этот конверт. Эдик бросил это из прихожей, даже не разувшись. Я стояла на табуретке, одной рукой держала дверцу антресоли, а другой уже нащупала шершавый бок рулона. – Мне калька нужна, – ответила я. – Пальто клиентке кроить. – Кальку бери. Конверт не трогай. Конверт лежал там, куда он положил его семь лет назад, в мой день рождения: за коробкой с зимними шапками, коричневый, пухлый, перетянутый аптечной резинкой. Поперёк – его почерком: «Ларе. На юбилей». В конце месяца мне шестьдесят, и все эти годы мы говорили о нём как о деле решённом: откроем – и будет у меня своё ателье...

– Тимур, я не понимаю. Она же в прошлый вторник сказала, что у неё всё есть. Он стоял в прихожей, в куртке, ещё не разулся. Рабочие ботинки блестели от дождя. Сентябрь в этом году выдался мокрый, и ботинки не просыхали с прошлой недели. – Алла, ну какая разница, что она сказала. Врач назначил. Сердце. Ты же сама медик. – Я фельдшер. На скорой. Двадцать лет. – Тем более. Ты же знаешь, что бывает с сердцем. Я смотрела на него. Мы женаты двадцать восемь лет. Я знаю, когда он что-то недоговаривает. Это не по лицу видно...