Арина Левина, книга жизни

Брось ты его, – сказала Людка. – Ну сколько можно, Ира? Я не спорила. Спорить с Людкой бесполезно: она говорила быстро, уверенно, и в её словах всегда было что-то правильное, от чего потом болела голова. Андрей сидел в комнате, за стеной. Он не слышал – работал телевизор. Я стояла на кухне одна. Пятый год пошёл. – Ты меня слушаешь? – Слушаю. – Ну и что ты молчишь? – Думаю. – Думает она. Пять лет думаешь, а толку нет. Она встала, взяла сумку и пошла в прихожую. Я слышала, как она возится с молнией, как открывает дверь...

Дверь я открыла на третьем стуке. Не потому, что не слышала – слышала. Просто стояла в коридоре и смотрела на свою руку, которая никак не могла повернуть замок. Пальцы теребили край рукава, как теребили всегда, когда я боялась. За дверью стояла Валентина Степановна. В одиннадцатом часу вечера, через весь город, без звонка, в тёмном пальто, с капюшоном на седых волосах и с сумкой в руках. – Даша спит? – спросила она вместо «здравствуй». – Спит. Она прошла в коридор, не разуваясь. Так было на неё не похоже, что я не сразу нашлась сказать хоть слово...

Я захлопнула дверь перед её носом. Стекло задребезжало – старое, с пузырьками, ещё довоенное. Зинаида Фёдоровна осталась на площадке. Постояла. Переступила с ноги на ногу. И пошла к себе – наискосок, через две ступеньки. Я слышала, как щёлкнул её замок. Два оборота, как всегда. Восемь месяцев прошло. Я не открываю, когда она звонит. Перестала здороваться в подъезде. А вчера вышла выносить мусор – и увидела табурет. Тот самый. С плетёным сиденьем из старых кожаных полосок, которое она плела сама, сидя у окна...

— Вы вообще понимаете, что вы делаете? Ну серьёзно. Я прижимала к груди папку с поурочными планами. Обеими руками. Словно это могло что-то изменить. Раиса Петровна даже головы не подняла. Перед ней лежало заявление – моё заявление, написанное её рукой. Очки на цепочке покачивались, когда она говорила. Я смотрела на них, лишь бы не смотреть ей в лицо. — Людмила Сергеевна, ну что вы так? Я вас не увольняю. Вы сами уходите. По собственному желанию. — Это не моё желание. Вы же знаете. — Это ваше заявление...

Конверт я узнала сразу. Жёлтый, из плотной бумаги, без обратного адреса. Двадцать три года он пролежал в коробке с фотографиями и бумагами – и не выцвел. Я разбирала кладовку в квартире, которая осталась от мамы. Коробки стояли там, перевязанные бечёвкой, и пахли пылью и старым деревом. Я снимала их одну за другой, выкладывала на стол открытки, школьные грамоты, квитанции за газ. Потом рука наткнулась на конверт. Я открыла его. Внутри лежал лист в клетку, сложенный вчетверо. Точно такой же, как тогда...