Тоня Шарипова

Сквозь мутное стекло старенького фотоальбома проступают лица. Лица юные, дерзкие, полные надежд и какой-то особой, ни с чем не сравнимой беззаботности. Девяностые. Девяностые годы двадцатого века. Время перемен, время надежд, время крушения идеалов и рождения новых кумиров. Время, когда школьная форма вдруг стала пережитком прошлого, а короткая юбка – символом бунтарства и свободы. Перебираю пожелтевшие фотографии, и в памяти всплывают обрывки воспоминаний. Вот мы у школьного двора. Девчонки в цветастых лосинах, мальчишки в растянутых свитерах «аля гранж»...

Длинная, узкая улочка терялась в лабиринте средневековых переулков Болоньи, словно нить Ариадны, забытая Тесеем. Дома, тесно прижавшись друг к другу, тянулись вверх, к узкой полоске неба, словно стремясь вырваться из каменного плена. В воздухе висела густая смесь запахов: жареных каштанов, свежей пасты и едва уловимого, но вездесущего аромата ладана, доносившегося из ближайшей церкви Сан-Петронио. В маленькой мастерской, затерянной на одной из этих улочек, царил творческий беспорядок. Кисти валялись...

Генрих, Сандро и Жан… Три имени, три судьбы, переплетенные нитями страсти к дороге, к ветру в лицо и ощущению свободы, которое не подвластно годам. Их объединяла невидимая связь – жажда жизни, неутолимая даже сединой и морщинами. Они были словно старые деревья, чьи корни уходили глубоко в землю, а кроны тянулись к небу, впитывая каждый луч солнца, каждый порыв ветра. Генрих – пастор из немецкой глубинки, человек с лицом, исчерченным морщинами, словно картой долгих странствий. В его глазах светился...

Раскаленный воздух дрожал над Янцзы, словно мираж, искажая очертания далеких берегов. Я только что вернулся из поездки по Китаю, и воспоминания обжигали, как после долгого дня на солнце. Самым ярким впечатлением стал круиз по великой реке. Дни тянулись неспешно, наполненные шумом волн, криками чаек и приглушенным гулом корабельных двигателей. На верхней палубе, под палящим солнцем, трудились девушки, обслуживающие немногочисленных туристов. Они сновали туда-сюда, предлагая напитки, улыбаясь, стараясь создать атмосферу беззаботного отдыха...

Я смотрю на них, на своих подруг и знакомых, и во мне поднимается странная смесь зависти и тревоги. Они живут, словно укрытые невидимым куполом, в мире, где завтрашний день предсказуем и безопасен. Мужья, эти рыцари в дорогих костюмах, приносят в дом добычу, обеспечивая своим королевам безбедное существование. А королевы… Ах, эти королевы! Они не обременены заботами о хлебе насущном. Их дни наполнены приятными хлопотами: салоны красоты, фитнес, неспешные прогулки по магазинам, просмотр сериалов под пледом с чашкой ароматного чая...

Внешне их трудно различить, этих двух служителей науки. Обычный лектор и Преподаватель – оба стоят за кафедрой, оба склоняются над пожелтевшими страницами конспектов, оба, в конце концов, получают зарплату, пусть и с небольшой разницей. Оба смотрят на лица студентов, пытающихся вникнуть в суть сложных теорем и аксиом. Но студент, этот тонкий прибор, безошибочно отличает одного от другого. Он чувствует это нутром, какой-то необъяснимой чуйкой, как зверь чувствует приближение грозы. Разница не в лощеных ботинках, не в модной оправе очков и даже не в поставленной речи...

Всю свою сознательную жизнь я преклонялся перед женщинами. Не перед всеми подряд, разумеется. Меня восхищали те редкие экземпляры, в ком острый ум сочетался с искрометным чувством юмора и мгновенной реакцией – этакая гремучая смесь грации и интеллекта. И, знаете, мне всегда казалось, что настоящая красота женщины напрямую связана с ее умом. Глупая женщина, как бы ни была хороша собой, подобна искусно раскрашенной кукле – пустая, безжизненная. А вот умная… С умной женщиной приятно даже в лифте проехаться, перебросившись парой остроумных фраз...

Запах ударил в нос еще до того, как они приблизились к машине. Это был густой, многослойный аромат застарелой грязи, пота и какой-то неуловимой гнили, словно вперемешку с сырой землей. Я не сразу понял, что это и есть тот самый "заказ", который должен был завершить мой первый рабочий день в такси. А начиналось все вполне безобидно. Утро было серым, как и большинство осенних дней в нашем городе. Ленивый дождь постукивал по крыше моего старенького "Логана", пока я продирался сквозь утренние пробки...

Что же, в самом деле, так унизительно – зарабатывать честным трудом и жить на свою зарплату? Неужели сама мысль об этом должна вызывать у меня, у нормальной, в общем-то, девушки, приступы стыда, граничащие с паникой? Вот она я, собственной персоной, как на ладони. Работаю, не покладая рук, деньги, пусть и невеликие, получаю исправно. Живу, да, в комнате в коммунальной квартире, доставшейся в наследство от любимой бабушки. Не хоромы царские, прямо скажем, но, что важно, своё. Стены хоть и обшарпанные, зато родные...

Мне тридцать восемь. Возраст, когда детские сказки о принце на белом коне кажутся нелепой выдумкой, а вместо них в голове зреет прагматичный вопрос: "А сможет ли этот конь прокормить семью?" Развод оставил после себя шлейф горечи и осознание, что штамп в паспорте — не гарантия счастья. Дети… Они, как маленькие якоря, удерживают меня в реальности, напоминая о ответственности и необходимости принимать взвешенные решения. Уже три года в моей жизни присутствует он — мужчина на три года младше меня. Тридцать...

В кабинете мэра Нью-Йорка, где пахло дорогим парфюмом и властью, Эрик Адамс, самопровозглашенный "Байден Бруклина", откинулся на спинку кожаного кресла. За окном, словно гигантский муравейник, кипел город, его улицы, тротуары и переулки, казалось, пульсировали собственной жизнью. Но в последние месяцы эта жизнь стала омрачаться одной назойливой проблемой – крысами. Их становилось все больше, они наглели, чувствовали себя хозяевами улиц, и мэр, чья репутация и без того висела на волоске, не мог этого допустить...

``` Август сквозил сквозь неплотно закрытые окна аудитории, принося с собой пыль и запахи увядающей листвы. За окном плелись вереницы студентов, спешащих урвать последние крохи лета перед тем, как лекции и зачеты окончательно поглотят их в свои холодные объятия. А я сидел, словно приговоренный, перед кипой исписанных листов, пытаясь хоть как-то систематизировать хаотичные обрывки знаний по предмету, который казался мне столь же далеким, как звезды. Гигиена. Проклятая гигиена! В голове, как назойливые...