Привычки Великих

Когда я был мал, жил в деревне — и помню бабушкин дом, где двери не запирались, а калитку можно было открыть без оглядки. Каждую субботу соседи заходили на самовар — кто с вареньем, кто с новостями, а кто и в баню. Так и ходили друг к другу в гости — без приглашений, без повода, просто по душе. Люди помогали друг другу копать огород, чинили забор, собирали урожай — толпой, весело, с песнями и смехом. Никто не ставил камер и сигнализаций, потому что главное богатство — это люди вокруг. Тогда не было слова «нетворкинг», но была настоящая взаимопомощь...

Остаётся только лампа у зеркала — жёлтая, как память. Раневская смотрит на своё отражение: усталое, живое, с тем самым прищуром,в котором всегда смешаны и смех, и усталость, и немного нежности. «Если женщина молчит — лучше её не перебивать», —шепчет она, и даже зеркало улыбается. На сцене — аплодисменты, за сценой — тишина. Такой была её жизнь: между светом рампы и темнотой гримёрки,между шуткой и одиночеством, между горечью и иронией. Жизнь артиста редко похожа на праздник. Она из тех, кто не позволял себе жалости...

Государство сегодня говорит о демографии. Пособия, маткапитал, льготные ипотеки, новые программы поддержки — всё вроде бы направлено на одно: чтобы в семьях рождалось больше детей. Но если выйти на улицу, послушать разговоры, заглянуть в реальную жизнь — картина совсем иная. Молодые пары женятся, рожают одного ребёнка и останавливаются. Кто-то говорит: «Не хочу плодить нищету», другой — «Хочу пожить для себя», третий откладывает до лучших времён, которые почему-то не наступают. Проходят годы, детородный...

Иногда еду в метро и смотрю, как будто со стороны. Пожилые женщины стоят у дверей, молодёжь сидит, в наушниках, в телефонах, в своих мирах. Не злые, не равнодушные — просто отстранённые. Каждый занят чем-то своим, будто мир сузился до размеров экрана. Рядом кто-то задевает плечом — никто не извиняется. Парень с рюкзаком не замечает, что мешает пройти. А бабушка у выхода терпеливо ждёт, не решаясь попросить. И вроде бы ничего страшного, но от этих мелочей холодеет воздух. Когда-то уважение было естественным, как «здравствуйте» при встрече...

Дождь лил уже третий день подряд. Крыша старого шотландского дома глухо отзывалась при каждом порыве ветра. В чердаке, среди коробок, пыли и запаха старых книг, двое людей придумали себе игру. Один из них — писатель Роберт Льюис Стивенсон, худой, бледный, всё время покашливающий. Другой — его двенадцатилетний пасынок Ллойд, живой и неугомонный мальчишка с глазами, в которых были приключения. Чтобы развеять скуку, Ллойд достал карандаш и нарисовал странную карту: бухта, гора, крест — вроде отметка клада...