Что если любовь ушла?

Наш сервант продавали за пятнадцать тысяч. Вместе с царапиной на стекле, которую я оставила в девять лет. В объявлении про царапину не сказали, написали: «Состояние хорошее, самовывоз». Я увеличила фотографию. Два белёсых штриха возле нижней петли складывались в «Л+С», причём у буквы «С» был лишний хвостик: Светка, моя школьная подруга, дёрнула меня за локоть, когда я выводила наши инициалы кончиком циркуля. Бабушка обнаружила их через неделю. Заставила вымыть стекло, а потом долго стояла перед ним с тряпкой, будто буквы могли отмокнуть...

Сообщение от Инги приходит в субботу, в половине десятого утра. Я как раз отскребаю с плиты убежавшее молоко. «Насть, привет. Не спишь? Тут такое дело... Мирке осенью в школу. Я просто спрашиваю. На всякий случай. Вдруг опять переделят». Я кладу телефон экраном вниз. Потом снова беру губку. Молоко присохло коричневой корочкой, и я тру её, пока не начинает ныть запястье. Святослав выходит на кухню в трениках и с отпечатком подушки на щеке. – Кто там с утра пораньше? – Сестра твоя. Насчёт прописки...

Я проснулась от звона крышки и запаха жареного лука. На кухне горел свет, а мой внук стоял у плиты в носках, один из которых был мокрый. Днём он отказался от моих котлет, зато теперь зачем-то жарил картошку в половине второго ночи. Егор приехал ко мне в Вологду в начале июня. Олеся посадила его в поезд в Петербурге, прислала номер вагона и попросила встретить. – У него проблемы с учёбой, мам. Пусть отдохнёт от города, – сказала дочь по телефону. – Только следи, чтобы ночью не сидел в интернете. Режим совсем сбился...

Свекровь сложила мой список вчетверо и сунула в карман фартука. Даже не развернула. Двенадцатый год одно и то же, и двенадцатый год у меня от этого сводило скулы. – Глафира Фёдоровна, там на второй странице про таблетки, – сказала я. – Утром от давления, на ночь от сердца. И Ефим теперь сметану не ест, имейте в виду. – Ладно, ладно, разберёмся, – свекровь прихлопнула карман ладонью, как муху. – Чай-то будешь? С дороги ить. Я отказалась. До её деревни два с лишним часа по трассе, потом грунтовка. Я привезла сына на лето и два листа, исписанных с обеих сторон...

Карина закрутила кран, и стало слышно, как с волос капает на кафель. В коридоре, за дверью с матовым стеклом в ёлочку, сын говорил по телефону вполголоса, тем особым голосом, каким говорят, когда уверены, что в квартире никого нет. – Пап, ну ты билет взял? На двенадцатое? Она так и осталась стоять, прижав полотенце к щеке. – Ага. Не, норм, утренний даже лучше... Не знает она. Ну потом скажем, когда всё будет точно. Пап, ну я сам скажу. Шаги ушли в его комнату. Щёлкнула задвижка, которую Стёпа прикрутил прошлой зимой отвёрткой Виталия и потом полвечера объяснял, что это не от неё, а просто так...