Часть 2.. Первые три часа не происходило ничего необычного. Свекровь покормила Аню из бутылочки (Нина перешла на смешанное вскармливание из-за работы), переодела её, поиграла в «ладушки». Нина начала успокаиваться. «Игорь Семенович просто перестраховался. Старый человек, везде видит ужасы», — думала она, чувствуя, как гора спадает с плеч. Она уже собиралась закрыть приложение и поехать в офис, как вдруг свекровь на экране изменилась. Тамара Петровна подошла к окну и задернула плотные шторы в детской, хотя на улице было еще светло. Она выключила верхний свет, оставив только слабый ночник. Затем она подошла к детской кроватке и заговорила. Но это не был голос ласковой бабушки. Это был сухой, властный, почти мужской баритон, от которого у Нины по спине пробежал холод. — Ну что, лишняя девчонка? — произнесла Тамара Петровна, глядя на младенца. — Сидишь в моем доме. Моего сына от меня забрала твоя мать, теперь ты хочешь забрать последнюю любовь? Нина прикрыла рот рукой, её сердце забилось в горле. На экране свекровь достала из кармана своего безупречного фартука маленькую черную коробочку. Она открыла её и вытащила… иглу. Обычную швейную иглу, но очень длинную. — Ты плачешь слишком громко, — прошипела женщина. — Маленькие дети должны молчать. Как мой Алешенька. Алешенька всегда молчал. Нина не понимала, о ком она говорит. У её мужа, Андрея, не было братьев. Он был единственным ребенком. Но Тамара Петровна продолжала бормотать о каком-то Алешеньке, который «ушел в тишину». То, что произошло дальше, не поддавалось никакому логическому объяснению. Тамара Петровна начала баюкать Анечку, но не так, как обычно. Она перевернула девочку на животик, хотя педиатр строго-настрого запретил это делать до полугода, и прижала её лицом к матрасу. Аня захрипела, забила ручками, но женщина лишь сильнее вдавила ладонь ей в спину. — Тише, тише, мой маленький ангел, — пропела она тем же сухим баритоном. — Молчание — это золото. Молчание — это жизнь. Нина смотрела на экран, и её пальцы не слушались. Она хотела закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Она хотела вскочить, но ноги превратились в вату. Телефон дрожал в руке, а на экране разворачивался кошмар, который она не могла ни остановить, ни объяснить. Тамара Петровна приподняла Аню за ножку, посмотрела на появившиеся красные пятнышки на коже и удовлетворенно кивнула, будто ставила печать в дневнике. Потом достала из той же коробочки маленький пузырек с прозрачной жидкостью и пипеткой капнула ребёнку в ротик. Аня скривилась, но не заплакала — она уже давно почти не плакала, и теперь Нина поняла почему. Свекровь снова заговорила. На этот раз её голос дрожал, и в нём слышалась нежность, от которой становилось страшнее, чем от крика. — Алешенька не плакал, да, мой хороший. Он был такой послушный. Тридцать лет назад я тоже уходила на работу, а его оставляла со своей матерью. И она его тоже учила тишине. А потом Алешенька просто не проснулся. Врачи сказали — синдром внезапной детской смерти. Никто не знал, что это я научила его спать правильно. Никто. Нина застыла. У Андрея не было брата. Но была фотография в семейном альбоме — маленький мальчик в белой рубашечке, которую Тамара Петровна всегда называла «племянником мужа». Теперь пазл складывался в чудовищную картину, и от этого осознания внутри всё оборвалось. На экране свекровь аккуратно уложила Аню обратно в кроватку, укрыла одеялом и вышла из комнаты, щёлкнув выключателем ночника. В детской стало темно и тихо. Нина сорвалась с места. Она бежала по улице, не замечая ни прохожих, ни машин, ни того, что оставила в кафе открытый ноутбук и недопитый кофе. В ушах стучало одно: «Успеть»Продолжение в Часть3.
3 часа назад
• Вы подписаны
