Истории с душой

Настя работала в той же больнице, где Олег Сергеич заведовал хирургическим отделением последние двенадцать лет. Её отец, Семён Маркович, был главным бухгалтером областного минздрава — человек, который знал, где проходят финансовые потоки, кто на чём экономит, а кому можно доверять. Мать Насти, Лидия Юрьевна, заведовала детской поликлиникой № 3, тем самым учреждением, куда Олег Сергеич водил Димку ещё в пелёнках. Семья, как любил повторять Олег Сергеич за ужином (и особенно в те вечера, когда в доме собирались гости из медицинской тусовки), — «наша, медицинская, правильная...

Вера Михайловна закрыла библиотеку ровно в шесть. Последний читатель — вечно сонный старшеклассник Глеб — сдал замызганного Достоевского, забрал залог в пятьдесят рублей и уполз домой, шаркая подошвами по линолеуму. Вера выключила компьютер, проверила окна — западное не дозакрывалось, пришлось налечь плечом — набросила на плечи легкое пальто (сентябрь выдался промозглым, с противным ветром, который задувал под воротник) и вышла на крыльцо. На ступеньках лежало письмо. Не в почтовом ящике, не в двери — просто лежало, прижатое камешком, чтобы не улетело...

В коридоре онкологического центра пахло дезинфекцией и увядшими гвоздиками. Каждое утро медсестра меняла воду в трёх букетах, которые стояли на подоконнике, но цветы всё равно умирали к вечеру. Воздух был слишком сухим, кондиционеры работали на полную даже в феврале. — Глеб Андреевич, вы меня слушаете? Молодой врач в синей униформе терпеливо ждал, когда пациент поднимет глаза. Антон сидел на жёстком пластиковом стуле, сжимая в кармане куртки мятый талон из очереди. Ему было тридцать два, но чувствовал он себя на все семьдесят...

Третью ночь подряд Артём не мог уснуть из-за этого звука. Нет, не громкая музыка и не ссоры — хуже. Методичное, ритмичное постукивание, будто кто-то катает шарикоподшипник по пустой жестяной банке. Раз. Два. Пауза. Раз. Два. Пауза. Он лежал на диване в съёмной однушке, смотрел в потолок, покрытый жёлтыми разводами старой протечки, и чувствовал, как раздражение поднимается от позвоночника к затылку, скапливается где-то в висках. Половина третьего ночи. Завтра в шесть на смену. Двадцать восемь лет,...

Вокзал в Малоярославце встретил Нину запахом угольной пыли и дешёвых пирожков. Она вышла из электрички в седьмом часу утра, когда солнце только резануло по стеклянному козырьку платформы, и на мгновение зажмурилась. Под ногами хрустела зимняя соль, хотя февраль уже перевалил за середину. Позади остались два переезда, одна бессонная ночь в поезде и чувство, будто внутри неё работает турбина — гудит, вибрирует, не даёт остановиться. Десять лет она не была в этих местах. Десять лет назад Нина уехала отсюда навсегда, твёрдо решив не возвращаться...

Степан знал, что море умеет врать. Оно подкрадывается к берегу с ласковым шелестом, обещает покой, а потом раз — и утаскивает под воду самого сильного пловца. Так говорил дед, рыбачивший здесь пятьдесят лет. Дед вообще любил говорить о море как о живом существе: «Оно помнит всё. Каждое твоё слово, каждый взгляд, каждую глупость. И когда-нибудь напомнит». Степану эти предупреждения казались поэзией старого человека, которому больше нечем заняться, кроме как придумывать опасности. Он вырос в городе, где море было открыткой, сувениром, фоном для фото...

Третью ночь подряд Аня сидела в подсобке заправки и перебирала объявления на сайте «Всё продам». Кофта с чужого плеча, старый планшет, подаренный на восемнадцатилетие, даже серебряная цепочка, которую мама носила не снимая. Никому это не нужно. Просмотры — ноль, сообщения — пусто. Она закрыла приложение, открыла баланс карты. Четыре тысячи восемьсот рублей. Восьмое апреля. До конца месяца ещё двадцать два дня, а Паше на анализы нужно пятнадцать тысяч. И это только анализы. А потом химия, потом консультация в Москве, потом операция, которой нет места в их маленькой областной больнице...

Стеклянная дверь клиники закрылась за её спиной с тихим шипением пневматики. Анна постояла секунду, прислушиваясь к тому, как затихает в груди этот дурацкий трепетный комок, который появлялся каждый раз, когда она переступала порог. Всё хорошо. Её здесь знают. Она здесь своя. Почти. — Анна Сергеевна, доброе утро! — гардеробщица Клавдия Петровна протянула руку за её пальто. — Вы сегодня рано. — Транспорт хорошо шёл, — улыбнулась Анна, хотя автобус по традиции опоздал на двадцать минут, и она влетела в вестибюль, чуть не сбив с ног зазевавшегося курьера...

Он проснулся от того, что кто-то трогал его за плечо. Тонкие пальцы, холодные, как рыбья чешуя. Вахтёрша тётя Галя стояла над ним и почему-то не ругалась, хотя обычно орала, если кто засыпал в холле. — Сань, там тебя спрашивают. Он сел, потёр лицо. Скамейка в углу общежития была его постоянным местом после того, как полгода назад его выгнали из съёмной комнаты. Платить было нечем, а на вахте он работал ночным сторожем — восемь тысяч в месяц, из которых три уходили на еду, остальное на лекарства для матери...

Стекло брызнуло на кафель, и Надежда замерла с тряпкой в руке, глядя, как чёрный кофе растекается по белой плитке солнечными лучами. Она убирала уже три часа — вымыла полы в коридоре, протёрла пыль в гостиной, сложила стопкой старые газеты на журнальном столике, переставила вазу с засохшими цветами на подоконник. Руки гудели, спина ныла, но это была привычная боль, почти родная, такая же, как запах нашатыря в больницах и бесконечные очереди в аптеках. — Девушка! — раздался из спальни голос, скрипучий, как несмазанная дверь, которую давно пора заменить...

Февральское небо висело над городом серой ватой. Снег, перемешанный с песком и мазутом, хлюпал под подошвами выданных на выход кроссовок. Анна зажмурилась — не от света, света почти не было, а от ветра, который резал лицо так, будто она десять лет не чувствовала воздуха. Десять месяцев. Следствие, суд, три статьи, из которых реальной оказалась одна — мошенничество в особо крупном размере. Хотя никакого мошенничества не было. Был муж, который открыл ООО на её паспорт, был её подчерк в документах — она тогда подписывала всё, не читая, потому что верила...

Стекло брызнуло на кафель, и Надежда замерла с тряпкой в руке, глядя, как чёрный кофе растекается по белой плитке солнечными лучами. Она убирала уже три часа — вымыла полы в коридоре, протёрла пыль в гостиной, сложила стопкой старые газеты на журнальном столике, переставила вазу с засохшими цветами на подоконник. Руки гудели, спина ныла, но это была привычная боль, почти родная, такая же, как запах нашатыря в больницах и бесконечные очереди в аптеках. — Девушка! — раздался из спальни голос, скрипучий, как несмазанная дверь, которую давно пора заменить...