swetlana.leontjewa2018

Захар ПРИЛЕПИН! Опубликовал мою новую поэму ГОРЛОВКА. СКаз о человеке вечном. (ГОрловка фрукт несъедобный) dzen.ru/...ГОРЛОВКА. СКАЗ О ЧЕЛОВЕКЕ ВЕЧНОМ (Горловка – фрукт несъедобный) Буду говорить одними глаголами: глядеть, слушать, спорить, вдыхать, смотреть, ходить, мечтать, жить, ты попробуй сейчас пройти по Горловке, где частный сектор, «Малая Кирова» и этажи. Домобильное, доинтернетовское, дотинейджеровское, просто выйти из дома, не глядя на небо (тьфу, тьфу), Лица – в угольной пыли пластами черешневыми густо покрыты. Горловка – это фрукт! Из сортов абрикоса, арбуза, антоновки там, где Калиновка, доезжай на маршруте трамвая под номером семь до восьмой панк-культуры, фасада её пред-шмелиного, до утиного озера по неземной полосе. Колокольца дверей распахнув, достучаться до каждого по изгибистой Светлой, удачной Оленина, Семидорожек и шахт, и не верится, что было тихо, размеренно, слажено, словно где-то в иных проживали нездешних мирах. Всё равно устоим, всё равно не прогнёмся, не струсим мы, мимо шахты Изотова до Бессарабки два дня. Ибо здесь пахнет Русью, той самой исконною Русью, как нигде пахнет ею, коксующейся из угля! Ртутный запах воды, чёрный плёс и бугор тоже Чёрный, так реальность тонка, как у здешних тканье мастериц, Да, такой мы народ – несъедобный мы фрукт, непокорный, монолитный, из горловских стойких частиц. 1. Война такая, какой не бывает, какой не должна быть, где берег славянский и море Донецкое с края до края. И Горловка вещая и молодая, я здесь не была, но уехать нет шанса. Я здесь не была, но я слышу: «Останься!», вот в этом автобусе, взрывом сражённым, на улице, взрытой асфальтом с бетоном. И Горловская не убита Мадонна! Она охраняет сей город спартанский. Она прижимает свою дочку к телу, она заслоняет не только степь, склоны, страну нашу, Русь не отдельно, а в целом. А Горловка – родина каждой мадонны. Нет, нет, не убита, а просто споткнулась, и лебедем белым, и горловкой мирной она обернулась, обняв свою Киру, вдвоём полетели вдоль скверов и улиц. Вы дышите ровно. Вы дышите сладко. И вас не касаются пули и взрывы. Мадонна моя! Прилегла возле ивы. Мадонна моя! Раны – просто заплатки, из тела растут, словно вишни и сливы. Мне стыдно за тех, кто вопят «пацифисты», у них всё спокойно, привычно и чисто, а здесь в нашей Горловке многострадальной мат, ярость и крики о мщенье Иуде! И мы отодвинем врага, так и будет, вопит искорёженная в теле рана! 2. Горловка, Горловка, горлышко с зёрнышком, горлышко с ягодой, горлышко с яблочком. Да, мы широкие, но нынче сужены трубопроводом нашим под Суджою, словно стальные, избыточно гордые ибо идём, словно кровь, нынче горлом мы. Горлом единственной пламенной вечности, ибо идём нашей русскою речью, жизнью и смертью, бессмертьем, бесстрашием, матом, что в горле, идем в рукопашную! Спой же нам, горлица, спой же нам Горловка, город, принявший столетья ударов, город, стоящий, что крепость над яром. с памятником Петру Горлову. Корсунь впадает в Азов, узким горлом к морю припала, не может напиться. Каждое слово идёт горлом словно это не слово, а острая спица. 3. Сколько народа осталось здесь купно и кучно. Сколько народа? Мало ли? Много? Да, в них стреляют стервятники сучьи, они здесь остались, упёрлись рогом. Они здесь вцепились своими корнями, пробили корнями землю до Марса, меня там нету, но я там осталась, меня тут нет, но я в землю впласталась, как будто в любимого мужа. Руками, ногами, хребтом обвилась вся до чрева. Читаю стихи, на меня глядят сверху штурмы, не представленные к награжденью, и одиночки-мамаши, как девы, что непорочны. Склонить бы колени пред каждым, кто выжили, пред горловчанами, они выживали упорно, отчаянно. Они говорят про гармыдар, гендэлик, про замолодь, кайбаш на местном, на горловском. Навстречу идёт без ноги офицерик и старая бабка, затянута поясом. Когда меня здесь нет – нигде меня нету. Как в чайной нет чая. В кофейне нет кофе. Россию любить крепче при катастрофе, поэтому я не уеду. 4. Испытание Горловкой. Всем смотреть. Что такое любовь, кто не понял ещё, кто не понял ещё, как так может смерть

Цикл «СТИГМА» СВЕТЛАНЫ Леонтьевой 1. Не сигма-бой, а стигма-бой на поле русском, поле бранном, Русь в золотых своих тюльпанах, стигматами в ней кровь и боль. Где стигма-бой, постигший плоть, им вопреки, идущим плясом, целующим огромный рот, жующим мясо. 2. Люблю тебя я больше, чем люблю, люблю тебя я выше, чем весь космос! Держать в ладонях Божию твою гвоздём прибитую ладонь из девяностых, когда к нам хлынули Марина, Анна, Осип – читайте! Так ветра по коже бьют, так биохимией сдвигают к центру оси! Знак письменности в Греции – стигмат, кровавой язвочкой отмеченное тело. После истерик злых и оголтелых… И двое деток на руках вопят! 3. Протисты – одноклеточная тварь. У них есть тоже стигмы – органеллы. Так ослепительно мы все переболели грибками, sorry, за словарь не поэтический. …Какой такой поэт не переспавший с дюжиной бездарных? Ты – первый и последний спору нет. Никто не мёд. И не нектар мне. 4. Членистоногие – дыхальце в стигмах их. Дыши, дыши, наружу выдыхая! Бывают дни, накроет вдруг отчаянье и думаешь: «Зачем вставать, идти, коль можно просто лечь, чтоб потолок на грудь давил, покуда рёбра хрустнут!» …а, может, ну его совсем искусство – солярный душ, сиреневый поток? 5. Из горла оболочника достань: там тоже стигма, словно правь и рвань осклизлый логос, Фобос, древо смерти, Лишь в книгу Красную могу так, право, верить, где гомо сапиенс гарцующий внесён в всеобщий список: люди, птицы, звери, как вымирающий вид парных хромосом. 6. Последнее, что сделаю с собой я напишу, о, Господи, не песню слащавую про сигма, сигма-бой. Нет. На работу я пойду мыть стяжки лестниц, проёмы, окна, двери, города отмыть до блеска. Право, уважайте вы труд уборщиц. Я была тогда уборщицей на фирме «Урожайной», была риелтором, рантье, как все в строю, как в ионической системе вычисленья. Сегодня просто-просто на коленях простою прихожанкою стою. 7. Отважным женщинам, чьи кони по полю, словно встарь спешат, чьи избы до сих пор пылают. Вбегай! Спасай детей, щенят, котят и птичек, плавя тело на тысячи таких, потом, плывя с усердьем рекордсмена сто двадцать метров подо льдом. О, женщины, вам имя – сила, вам имя – нежность, воля, дух. …Она одна детей растила one boy, one girl – вот этих двух. 8. На первом курсе с подругою Галей мы под грозою по лужам бежали, вымокли платье, бюстгальтер, трусишки. Но не промокли тетрадки и книжки, ибо мы к рёбрам их прижимали. Что же позднее сделалось с Галей? Галя уехала, техникум бросив, бросив меня в нашу хмурую осень. Галя! Ищи меня, но не Леонтьевой, и не Лепихиной по мужу первому, Токманцевой - худощавой и тонкою, имя моё, как начало поэмы! 9. Без кожи. Я голая. И просто горло – я! И гланды мои режут рвано наречия, под волосом каждым разверстыми порами нутро моё человечье! О, как же цветастой сказать мне вам речью, о как же по древу да мне не растечься? Коль болью сковались запястья, предплечья? О вас? И про вас? Больше делать мне нечего. Вот, как ты сегодня звездой назовёшься, то так и потонешь над рощей! Вот третья неделя Поста на исходе. Прошёл понедельник и скоро суббота. Стигмат вместо солнца высечен… Спасёшь одного – и спасёшь ровно роту. А вместе с собою тысячи!

ВОЛОНТЁРСКИЕ БУДНИ *** Проезжаем пряничный домик – совы да кони на крыше, драконы, змеи, львы, черепахи, котяры-мурлыки, посередине кукла-Мотаня спит с солнышком рыжим, здесь от сглаза излечат, не будешь заикой. Проезжаем там, где этот домик стоит беспробудно, проезжаем там, где есть горы и камни длинные, волонтёрские будни – мои волонтёрские будни, я за эти вот еду узоры, за этих вот филинов. Да за эту солому, за брёвна, за нефть в наших скважинах, я за то, чтоб небратова пуля в яйцо закаталась бы! А во мне, в голове моей лес, рощи, склоны, овражины, вот за эти домишки таскаю я разные тяжести! А они, а они-то вовсю (кто небрат!) кочевряжатся, против лис да медведей, китов, чучел и пугал сереньких, а у нас форсы древние, Екатеринины – накося! А у нас наша память, а «Память зовётся империей»! А центральней империи – эти окраины царские, мы не цацкаем с вами, и мы не паханы, что с цацками. Жизнь свою я вручила давно небу ясному, синему, в смысле Небу Всевышнему, Храму Всея России. И выходит она из святого, господнего, детского да из пряничного там, где совы да кони в наличниках, и закатывает пулю брата-небрата в яичико, что Кощееву смерть под Херсоном, Одессой, Торецком ли. РУСЬ ИЗНАЧАЛЬНАЯ …Помяни ты водилу-Николку, Ольгу (Ольга любила наколки), как на правом плече – крест Донецкий, а на левом Ф. М. Достоевский. Ольга слишком любила культуру, нашу русскую литературу. Помяни ты Грача (Грач был Игорем), помяни Мозгового и Штурмана, помяни тех, со мною кто выгорел, богородского парня юного. Его пальчики пахнут ладаном, а мои пахнут шерстью овечьей: я вязала носки нитью матовой, шила я чебурах с маскхалатами и трусы шила я человечьи. Сколько наших, погибших, помечено цветом серым, а красным – пропавшие. Успокой, кто со мной искалечен был, кто без рук, кто без ног возвращавшихся. И за всех, и за всех ставь по свечке ты, на помин души ставь. За здравие! Не нужны тут футболки с сердечками, здесь иные, бойцовые правила: как на левом плече – крест Донецкий, а на правом плече – Достоевский. Как войну назовёшь операцией, так она будет плыть фарватером. Говорят, что одной мы нации, на одном здесь воюют – на матерном. Ой ты, миленький брат, муж, дитёночек, дронов всыпано напропалую… Хоть не кличут войну чертовщиной, но, чёрт, низвергаем врага мы, воюя!

Сегодня день НЕизвестного солдата в России Заплету свои косы. Расплету свои косы. Да, родня, я прошу вас – не обессудьте! Говорят, что характер мой просто несносный. Отвечаю: - Кто судьи? Мне судья этот Вечный огонь близ Полесья, мне судья дед, погибший от ран на Орловщине и могила солдатика Неизвестного, но такого родного, такого хорошего. Мне судья – этот юноша с локтем оторванным из села Богородское. Ладаном пахнут мои орки, и вата, и русские Орды, что вцепились всем Севером в Запад! И мне судьи, с кем вместе свои одеяла отправляем в Артёмовском мы направлении, чтобы раненные от переохлажденья не спогибли в лесу, где в них взрывом попало. Мне судья моя бабушка Анна с Урала, мне судья моя тётушка из-под Донецка. Не о том надо плакать, как дура, по-детски: научиться бы красть, всех у смерти бы скрала! Мой цветок, мой гвоздичный, наивный, трёхлапый, что к могиле несу в неизвестность солдату мне важнее! И, вправду, характер несносный. Вот подходит мужчина, смотрю, а пот – с носа, говорит, ты купи мною книгу. Нет. Фигу! Если пишет о птичках, синичках, цветочках. Или женщина пишет – как я одинока! А со мною, скажу вам я, тоже немного: весь народ! Большинство! Что на фронте! И – точка! Ничего не могу я с собою поделать, но из чёрной теперь не смогу стать я белой. А из белой – пушистой. Ребята, простите, что на Саур-могиле, на Траур-могиле, вы в небо вонзились! На синее, синее, что ваши очи. Мы не умираем и не умирали! Как можно о птичках-синичках-цветочках стихи сочинять? Нынче время из стали! Вселенский трясец! Богов плач бабки Марьи! Люблю вас любовью своей смертоносной, колхозно-ударной. И мне нету лучше! Предупреждала: характер несносный! А ночью я плачу, в подушку уткнувшись…