Легкое чтиво . Рассказы.

Хотел уйти к любовнице, но остался ни с чем. Последний звонок Дмитрий проснулся в половине шестого утра, как делал это последние двадцать пять лет. Тело само повернулось на левый бок, рука потянулась к теплому месту, где обычно спала Люда, но нащупала только холодную простыню. Он моргнул, приподнялся на локте и увидел жену — она стояла у окна в длинной ночной рубашке и смотрела на улицу. Рассвет только начинал разливаться по небу бледно-розовыми полосами. — Ты чего не спишь? — хрипло спросил Дмитрий, потирая лицо. — Не спится, — ответила Люда, не оборачиваясь. — Такое чувство, будто что-то должно случиться сегодня. Понимаешь, это предчувствие... Дмитрий почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Он знал, что должно случиться. Знал уже три месяца. С того самого дня, как встретил Свету на корпоративе — молодую, яркую, с заразительным смехом и глазами, которые смотрели на него так, как Люда не смотрела уже лет десять. Свете было тридцать пять, она была разведена, работала в соседнем отделе и не имела ничего, кроме съемной квартиры и долгов за кредит. Но когда она говорила «Дима, ты такой интересный», он чувствовал себя не уставшим пятидесятилетним мужчиной с начинающейся лысиной, а кем-то другим. Кем-то живым. Он планировал этот разговор уже две недели. Продумал каждое слово. Скажет, что они стали чужими. Что он устал. Что хочет счастья. Что квартира и дача останутся Люде — они же были ее до брака, это справедливо. А сам он уйдет к Свете, и они начнут все сначала. Маленькая квартирка в ипотеку, скромный быт, но зато — чувства. Настоящие. Люда наконец повернулась. Ей было пятьдесят два, но выглядела она моложе. Стройная, с сединой, которую она не красила, с мягкими морщинками у глаз. Дмитрий когда-то любил эти морщинки. Он ловил себя на мысли, что даже сейчас, когда он собрался уходить, она все еще красивая. Но красивая по-старому. Как любимая книга, которую уже сто раз перечитал. — Дима, у тебя что-то случилось? — спросила Люда. — Ты в последнее время сам не свой. Он сел на кровати, потер затылок. В груди заколотилось. Сейчас или никогда. — Люда, нам нужно поговорить, — выдавил он. Она вздохнула, отошла от окна и села на край кровати, напротив него. Взгляд у нее был спокойный, будто она знала, что он скажет. Или будто она просто устала ждать. — Я слушаю. Дмитрий сглотнул. Слова, которые он так долго репетировал, вдруг рассыпались, как дешевые бусы. Он начал сбивчиво, путано, говорил о том, что они отдалились, что он чувствует себя пустым, что встретил человека, который... Он запнулся, увидев, как дернулось лицо Люды. Но она не заплакала. Она только сжала губы и кивнула. — И что ты хочешь? — спросила она тихо. — Я хочу уйти, — выдохнул Дмитрий. — Прости. Я знаю, это подло. Двадцать пять лет... Но я не могу больше притворяться. Квартира и дача останутся тебе. Это справедливо. Люда молчала долго. Так долго, что Дмитрий начал нервно теребить край простыни. А потом она медленно встала, подошла к шкафу, достала халат и накинула его поверх рубашки. — Хорошо, — сказала она. Голос был ровным, как стекло. — Собирай вещи. И уходи. Сегодня же. Дмитрий не ожидал такой легкости. Он думал, будут слезы, уговоры, может быть, скандал. Он готовился к битве, а ему просто открыли дверь. — Но... — начал он. — Что «но»? — Люда повернулась к нему, и впервые в глазах блеснула влага. — Ты принял решение. Я не собираюсь тебя удерживать. Если ты думаешь, что я буду умолять, стоя на коленях — ты ошибся, Дима. Я не та женщина. Он собрал вещи за час. Два чемодана, ноутбук, несколько книг. Странно — за двадцать пять лет совместной жизни его имущество уместилось в два чемодана. Остальное было их общим. Ее. Люда стояла в прихожей, скрестив руки на груди, и смотрела, как он завязывает шнурки на ботинках. — Позвонишь, когда решишь, что забрать, — сказала она. — Я выложу твои вещи в коридор. — Люда, я... — Он поднял на нее глаза. — Мне правда жаль. Она горько усмехнулась. — Ты думаешь, я не знала? Думаешь, я не видела, как ты смотришь на телефон, как улыбаешься своим сообщениям? Я все видела, Дима. Я просто надеялась, что ты одумаешь

Свекровь решила перебраться жить к сыну и невестке. Но Вера быстро дала понять, кто хозяйка в доме! Сердце Веры пропустило удар, когда в трубке раздался бодрый, до звона металлический голос свекрови. Нина Павловна, как всегда, не тратила время на приветствия. — Вера, милая, я решила продать дом, — пропела она. — Гена, мой мальчик, конечно, переживает, но это для его же блага. Я переезжаю к вам. Насовсем. Вера присела на край кухонного стула. В голове пронеслась панорама их уютной двухкомнатной квартиры: её любимые фиалки на подоконнике, книжные стеллажи, собранные по крупицам, и это хрупкое равновесие, которое она выстраивала с Геной семь лет. Свекровь не просто не любила Веру. Она считала её существование досадной опечаткой в судьбе своего гениального сына. — Нина Павловна, но здесь тесно, — осторожно начала Вера, сжимая трубку. — И потом, это ведь… — Гена всё мне рассказал, — перебила свекровь. — Квартира твоя. Ну и что? Мы теперь семья. Или ты против того, чтобы я была рядом с сыном? — В голосе свекрови зазвенели стальные нотки. Вера вздохнула. Спорить с этой железобетонной дамой было бесполезно. Через неделю Нина Павловна стояла на пороге с тремя чемоданами, коробкой любимых георгинов и видом императрицы, сошедшей на берега чужой земли. Квартира Веры, которую она получила от бабушки, была её крепостью. Здесь каждая вещь дышала историей её семьи. Свекровь же, войдя внутрь, брезгливо поморщилась. — Боже, какой совковый ремонт, — заявила она, снимая пальто. — Гена, ты терпишь этот ужас на стенах? И эти салфеточки… Вера, зачем ты вяжешь эти тряпки? Выглядит как деревенский туалет. Гена, высокий сутулый мужчина с вечно виноватым взглядом, лишь виновато улыбнулся и потащил чемоданы в комнату. — Мам, давай я покажу тебе раскладушку. — Какую раскладушку? — Нина Павловна уперла руки в боки. — Я буду спать на диване в гостиной. Или, — она многозначительно посмотрела на Веру, — может, вы мне уступите спальню? Вам же с Геной, я смотрю, уже не до игр. Вера вспыхнула. Ей было тридцать пять, она была главным бухгалтером в крупной фирме, а чувствовала себя нашкодившей школьницей. Первая неделя превратилась в ад. Свекровь вставала в шесть утра и начинала «наводить порядок». Она передвигала вазы, переставляла книги в алфавитном порядке (так «более культурно»), и главное — она командовала. — Вера, суп недосолен. Я всегда солила по-другому. — Вера, зачем ты гладишь рубашки Гены в стиральной машине? Они теряют форму! Только ручная глажка, я всегда так делала. — Вера, у тебя рост неправильный. Тебе нужно носить каблуки, чтобы казаться выше, иначе ты теряешься на фоне моего сына. Каждое замечание было как укол тонкой иглой. Гена сидел в наушниках, делая вид, что работает над важным проектом, и старательно не замечал битвы, которая разворачивалась на кухне. Переломный момент наступил в пятницу. Вера купила дорогой торт, чтобы отметить свой профессиональный праздник. Нина Павловна, увидев его, схватилась за сердце. — Ты с ума сошла! Сахар — это белая смерть. Ты хочешь отправить моего сына на тот свет раньше времени? — она схватила торт и с размаху швырнула его в мусорное ведро. Кремовое великолепие шлепнулось о стенки, разбрызгивая шоколадную крошку. Вера медленно повернулась. Внутри неё что-то щелкнуло. Тишина в квартире стала ватной. Гена вытащил один наушник, но вновь уткнулся в монитор. — Нина Павловна, — голос Веры звучал неестественно спокойно, — это была моя квартира. Вы здесь гостья. — Я не гостья! Я мать! — заверещала свекровь. — Я продала свой дом ради вас! Я принесла себя в жертву! — Вы не приносили себя в жертву. Вы купили билет в один конец, чтобы управлять моей жизнью. Но у меня есть новости, — Вера подошла к тумбочке, где стоял ключ от квартиры. — Вы не въехали. Вы не прописаны. И, согласно законам, у вас нет никаких прав на эту жилплощадь. В глазах Нины Павловны мелькнул испуг. Она привыкла ломать людей своей уверенностью, но Вера вдруг перестала быть мягким пластилином. — Гена! — взвизгнула свекровь. — Ты слышишь, что твоя жена говорит родной матери?! Гена вздохнул, снял наушники и встал между двумя ж