ПРО Искусство

В истории искусства XX века имя Пабло Пикассо стоит особняком. Его творческий путь — непрерывная смена стилей, направлений и муз. Одной из самых загадочных и в то же время трогательных фигур в его жизни стала Сильветт Давид. В отличие от знаменитых женщин художника — Франсуазы Жило или Доры Маар, Сильветт была не любовницей, а скорее мимолётным вдохновением, моделью, которая подарила миру серию нежных, почти воздушных портретов. Кто же она на самом деле? Сильветт Давид родилась в 1934 году на юге Франции, в городе Ментон...

«Все живописцы твердят, что эффект Куинджи — дело простое, но повторить его не могут», — так отзывался о способности Архипа Куинджи создавать иллюзию свечения красок наставник Академии художеств Павел Чистяков. Многие пытались копировать «неистового Архипа», однако никому не удалось воспроизвести его уникальный приём. Загадку «эффекта Куинджи» разгадывали художники, критики и публика. Подражателей было много, но никто не сумел с такой оптической точностью — до обмана зрения — передать сияние луны, солнечные блики, утреннюю дымку, глубокую ночную тьму, переливы радуги, бескрайние дали...

Константин Коровин воспринял революцию 1917 года без паники. Он даже предпринимал попытки взаимодействовать с новыми властями. В те годы художник активно занимался спасением культурного наследия: входил в Комиссию по охране памятников искусства и старины, а также в Комиссию художников при комиссаре, курировавшем бывшее Министерство Императорского двора. Кроме того, он организовывал аукционы, выручка от которых шла на помощь освобождённым политзаключённым. Параллельно Коровин не оставлял творческой и театральной работы (удивительно, но в то непростое время театры продолжали ставить спектакли)...

Ещё одна книга, которая произвела на меня очень большое впечатление — это "Яма" Куприна. Случилось было много лет назад, в дождливую осень, когда я сидел в старой квартире и листал потрепанный томик из собрания сочинений. Я ожидал чего-то мрачного и тяжелого, но то, что я пережил, оказалось не просто чтением, а настоящим потрясением. С тех пор я перечитывал эту книгу несколько раз, и каждый раз она открывалась мне с новой стороны. Для меня «Яма» — это не просто роман о проституции, как ее часто называют в школьных учебниках...

В подростковом возрасте, когда мир кажется либо слишком сложным, либо слишком скучным, а ты сам ещё не знаешь, как в нём ориентироваться, книги Ильфа и Петрова стали для меня чем-то вроде секретного оружия. "12 стульев" и "Золотой телёнок" — это не просто сатирические романы о советской действительности двадцатых годов. Это, если хотите, учебники по искусству жить легко, даже когда всё вокруг серьезно до зубовного скрежета. Помню, как впервые наткнулся на диалог Остапа Бендера с Кисой Воробьяниновым...