Артём Бойдев

Шум города — это белый шум, фон, к которому со временем просто перестаёшь прислушиваться. Так и для Кирилла, нового прораба, приехавшего из областного центра, старый дом на улице Садовой был лишь точкой на карте, объектом в смете и вызовом его профессиональной гордости. Его предшественник, какой-то Дмитрий, по словам заказчика, сорвался с объекта посреди сезона, даже не забрав расчёт. «Нервы не выдержали, наверное», — снисходительно думал Кирилл, осматривая стройплощадку. Глупости. Дом был прекрасен — тяжёлая вековая кладка, чудом уцелевшие лепные карнизы под крышей...

Работая прорабом на стройке в этом городе уже почти четыре года, я, кажется, слышал о нашем объекте всё. Вернее, все легенды и полушепотом передаваемые истории о том особняке, что мы пытались реставрировать. Он стоял на отшибе, чуть в стороне от главных улиц, будто отворачиваясь фасадом от людского потока. Местные обходили его стороной, причём делали это с особой заученной осторожностью — не суеверным крюком, а именно что широкой осознанной дугой. Взгляды их скользили по мостовой, по крышам — куда угодно, только не на леса и кирпичную кладку...

На следующий день в кофейне воцарилась атмосфера, которую можно было описать как мир после битвы, если битва была выиграна с помощью авторского права и божественного брюзги. Прометея не было видно, и это было главным признаком победы. Сцена первая: Девчачьи посиделки Гестия и Фемида сидели за угловым столиком с большими чашками нормального, человеческого капучино (Гестия наотрез отказалась от «инфразвуковой пены»). Фемида, сняв очки, потёрла переносицу. — Вот честно, — говорила она, — я думала,...

Неделя после шаткого перемирия с Прометеем пролетела в сумасшедшем ритме. Гестия сдержала слово и не вмешивалась в каторгу Аркадия Семёновича. Тот, осунувшийся и с хроническим нервным тиком, метался между складом и кухней, где теперь царила не просто одна, а две божественные силы безумия. История найма Кали была столь же стремительной и необратимой, как удар её мифического меча. Всё началось в тот день, когда Геля, отчаявшись достучаться до «приземлённого сознания» Аркадия Семёновича, решил выйти за пределы кофейни в поисках вдохновения...

Тишина в кофейне была хрупкой, как глазурь на идеальном эклере. Она продержалась ровно до полудня, когда дверь открылась, впустив не клиента, а вихрь порядка и ледяного достоинства. Это была Фемида. Она не носили повязку на глазах — в эпоху «цифрового следа» это было бы непрофессионально. Вместо этого у неё были стильные узкие очки в тонкой оправе, а весы она заменила на планшет с диаграммами Excel. Но ощущение неотвратимости, исходившее от неё, было всё тем же. — Гестия. Поговорить надо, — её голос звучал как стук мрамора по мрамору...

Спустя месяц после краха «КофеБука» в кофейне воцарилась атмосфера благостного спокойствия. Клиенты вновь заполнили зал, Лёша наконец-то освоил улыбку, не напоминающую оскал призрака, а Юля могла принимать заказы со скоростью Гермеса, не забывая при этом улыбаться. Казалось, ничто не могло омрачить идиллии. Пока однажды утром Гестия не обнаружила на стойке яркую листовку, изображавшую бодрую женщину с неестественно белыми зубами, держащую чашку кофе, от которой исходило сияние. — «Божественный кофе от "Олимпа"? — прочла вслух Гестия...

Глава 1 : На Олимпе Тишина на Олимпе была оглушительной. Не та благородная, насыщенная гармонией сфер тишина, что царила в Золотом веке, а скучная, тоскливая, прерываемая лишь монотонным гулом божественного Wi-Fi-маршрутизатора, замаскированного под золотой ларец, и доносящимися с арены дикими криками: «Да он читерит, мамочка Зевсова! У него явно варп-двигатель!» Это Арес, бог войны, в двадцатый раз за день проигрывал в какую-то стрелялку смертным подросткам, и его божественные вопли ясно давали...

Пряха кошмаров Тишина в палате была самой громкой вещью, которую я слышал. Она висела плотным тяжелым пологом, давя на барабанные перепонки. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как по моей коже ползают мурашки — не от страха, а от чего-то иного. От ожидания. От того самого мальчишки, что теперь копошился в моих мыслях, чужими воспоминаниями отравляя мои. Он был тихим, но навязчивым, как зубная боль. В углу, где сходились тени, что-то шевельнулось. Тень вытянулась, стала длиннее и тоньше...

РСА Я проснулся от мерного, чуть слышного гула, идущего сквозь стены. Не отопление — что-то иное, низкочастотное, убаюкивающее. На столике возле кровати лежала стопка свежей одежды — темные удобные штаны, свитер, белье. Все по размеру. Намек был прозрачен: «Ты свой. Но за тобой следят». Чуть позже в дверь постучали. Вошла Она. Василиса Игоревна, а нынче — агент. На ней был недорогой, но строгий деловой костюм, волосы убраны в тугой пучок. В руках — планшет и два стаканчика с паром от кофе. — Здоровы, Виталий...

Шестнадцать лет — это возраст, когда границы мира внезапно раздвигаются. Ещё вчера они были детьми, которых не отпускали дальше двора после девяти, а сегодня — вот он, лес за речкой, обещание ночёвки у костра и родительская записка в кармане, дающая право на эту первую крошечную свободу. Рюкзак тянул плечи непривычной тяжестью — консервы, бутылки с лимонадом, спальник. Пётр шёл позади всех, стараясь попасть в такт разболтанным шагам Бори, который вёл их по знакомой с детства тропинке. Впереди, хихикая, перешёптывались Маринка и Катя...

Город, как и любой другой, дышал не только выхлопными газами и пылью, но и страхами. Они витали в подъездах с разбитыми лампочками, прятались в гуле трансформаторных будок по ночам, шептались на задних рядах школьных классов. Но самым живучим, самым леденящим страхом была не какая-то абстрактная тень, а совершенно конкретная фигура. Её знали все. Её боялись все. И её ни в коем случае нельзя было звать. Её звали Смерть. Но не та, что с косой и в балахоне с капюшоном со средневековых гравюр...

Странные дети стучатся в двери. Те, кто впускает, — исчезают навсегда. Чтобы выжить, Анна должна раскрыть связь между этим древним злом и самым тёмным периодом русской истории. Дождь в тот вечер в захолустном городке Острове был не просто водой, а какой-то ледяной грязной жижей, забивающей стоки и растягивающей сумерки в бесконечную тоскливую ночь. Анна торопливо шла по пустынной улице, кутаясь в промокшее пальто. Ей было не по себе — не из-за погоды, а из-за чувства глупой, иррациональной тревоги...