Ударцев Роман

Артус смотрел на картину и злился. Нет, ну просто свинство опять посылать его в этот долбанный музей. Неужели люди разучились предаваться любви в нормальных местах, задавал себе вопрос амур. Можно ведь влюбиться в трактире, в поле, даже в грохочущем поезде метрополитена. Нет, вот тащатся в музеи. Пузатый розовый идиот на картине, слащаво улыбался и целился из игрушечного лука. Некоторые их называли херувимами. Интересно, подумал ангел, если художник увидит настоящего херувима, он сразу дуба даст или просто заикаться будет до конца жизни? Амур потер щетину и отвернулся от полотна...

Глобус и Костыль присмотрели этих колхозников еще днем, когда те таскались по вещевому рынку. Тощий подслеповатый мелкий и нескладный мужичок с пепельно-рыжими усами. И огромная бабища с толстым задом и писклявым голосом. Они ходили по рядам и выбирали зимние куртки. Дважды уже собирались покупать, бабища даже доставала из потертой старомодной сумки пачку денег, но передумывали. Может цвет не такой, а может бабе и пуховики были маловаты. Не много народу шьет чехлы на бульдозеры. Мужик, похоже был приложением к бабе...

Кофе, в котором коньяка было больше чем кофе, давно остыл. Дина ревела, подперев щеку и шмыгая носом. Совсем не так как женщины плачут, пытаясь выкрутить из мужиков ништяки. Там должен быть театр, трагедия и драма. Заломленные руки и тщательно выверенные позы, правильное освещение и глухой надрыв в голосе, страдание на лице и две мокрые дорожки горя на нем. А Дина плакала при подружке, да к тому же изрядно пьяная. Так что она была опухшая от слез, некрасиво шмыгала носом и размазывала остатки косметики мокрым платком...