НеОхотник

— А перевал вон там?  — Ха, если бы!… Вон там, возле той вот… пипки — у вершины…  — ?! …! Действительно, тропа взбирается правее по склону, её отсюда неплохо видно, и прямо кажется, что нужно подняться на гребень, и… Надо ж ещё и спуститься! А с той стороны — обрывы, и чтобы спуститься, придётся ещё подняться (ага, каламбур типа) — едва ль не до самой верхотуры. Карабкаемся… Не то чтоб совсем круто, но и не прогулка — особенно с рюкзаком за двадцать кило. В принципе, продукты за почти неделю уже успели подъесть, так что за двадцать это не под тридцать, и жаловаться грешно. Вот и гребень. Уф. Два часа, и… ага, хоть бы передохнуть… Но не сейчас — вслед за нами ползёт облако. Тёмное, клубящееся, наполненное дождём — карабкается к седловине. Уходим вверх, «к пипке». Между камнями, по узкой тропке над обрывом — а внизу-то какая красота! — озеро, и крадущееся к нему то самое облако, от которого мы только что удрали… Перевал, почти вершина. То, что скала похожа на птицу, отсюда, конечно, не видно; это надо отойти немало по гребню. Но вот стоим тут: на все стороны — даль необъятная, синеглазые озёра под ногами, на тысячу вёрст к востоку вообще ни единого жилья, над зубастыми вершинами тучи клубятся, солнце, ветер — и точно, чувствуешь себя именно что птицей!

Сыплет незаметно листопад; Вот сентябрь — уже наполовину… А давно ли мы толпой ребят Бегали за речку по малину? Лет в тринадцать… Нынче — пятьдесят. Вот и жизнь… Уже — за половину…

Заяцкий остров Соловецкого архипелага. Самое уединённое место — уже в конце сентября прекращается навигация — но море не замерзает, а вдоль берегов громоздятся торосы. Так что с октября по май на маленький остров попасть — только если вертолётом в чрезвычайном случае. И, как-то в разговоре с батюшкой, не единожды одиноко зимовавшем на острове в маленьком домике, кто-то ему посочувствовал — мол, одиноко-то как... И в ответ, совсем без пафоса и раздумья было: «Я не один, я с Господом…»

Падают листья, пустеют аллеи — Вот ещё год пролетел — лишь держись… Я никогда ни о чём не жалею — Рядом Господь — значит, Вечная Жизнь!..

Синева карельских озёр кажется совершенно бездонной. Стоишь на песчаном берегу, слушая шепот сосен над головой и смотришь в глубину — а там будто не отражение неба, а сами Небеса. Кажется, нырни — и поплывешь среди облаков, где птицы… и ангелы.

Жарок полдень, горит иван-чай У просёлочной пыльной дороги. Я оставлю дела и тревоги, И уеду в поля… невзначай.

Холодные ночные тени тают — Над лесом занимается заря, И жарко, нестерпимо полыхают Вершины елей, пламенем горя. Под утренними звонкими лучами Искрится снег, играет синевой; Измученная долгими ночами Сосна качает белой головой. Курится дым над тихою деревней, Лошадка тянет бочку от реки, У вросшей в землю лесопилки древней Дрова на сани грузят мужики. Но вот, едва начавшись, угасает, Торопится недолгий зимний день; На мягких лапах елей повисает Струящаяся синью ночи тень. Вновь сумерки сгущаются над лесом, Деревню накрывает тишина — И на поля взирает с интересом Задумчивая полная луна…

Говорят, что все мы — родом из детства… Наверное. Где ты вырос, кто какие рассказывал тебе сказки и какие пел колыбельные. Повезло тебе просыпаться на заре от соловьиных трелей и бренчанья колокольцев бредущего на выпас стада, или будил тебя дребезг трамваев и гул машин.  Но иногда вполне городскому мальчишке распахивается удивительное окно — книга. И за этим окном — плеск морских волн, гул хвойных лесов или тихий шорох песка, стекающего по склону бархана… И ты можешь полночи, с головой укрывшись одеялом, при свете карманного фонаря читать — и воображать себя там, в лесах, на берегах, в пещерах и пустынях. И потом всю жизнь вспоминать с неизмеримой благодарностью, и, оказавшись уже вживую на каменной осыпи или под пологом серебристого горного леса, негромко шепнуть: «Спасибо, Мастер!..» Николаю Сладкову посвящается. И его книге «Поющий бархан».