СДЕЛАНО РУКАМИ

Мать Павла всегда говорила, что её вмешательство в наш быт — это исключительно забота о семейном благополучии, но истинные причины такой гиперактивности всплыли только сегодня. Лидия Петровна стояла в прихожей, пахнущая резким ландышевым парфюмом и сырой улицей. Она не разулась. Просто прошла на кухню, цокая каблуками по ламинату, который я только утром натерла до блеска. В руках она держала увесистый пакет из супермаркета, из которого сиротливо торчал хвост мороженого минтая. — Пашенька совсем осунулся, — произнесла она вместо приветствия, открывая наш холодильник...

— Лида, это что, плесень? — Лидия Петровна брезгливо подцепила кончиком вилки кусочек дорблю на моей тарелке. Я молча жевала, глядя в окно. В горле стоял комок, сухой и колючий. Паша рядом старательно изучал этикетку на соусе, будто там был зашифрован смысл жизни. — Это сыр такой, мама. Благородный, — выдавил он, не поднимая глаз. — Благородная бывает только совесть, Пашенька. А это — тухлятина. Как и всё в этом доме с тех пор, как ты её сюда привел. Она встала и, не спрашивая, вылила мой бокал дорогого вина в раковину...

Крышка самого большого контейнера приоткрылась, и по кухне поплыл густой, тяжелый запах переваренной капусты. Лидия Петровна не спрашивала, голодны ли мы. Она просто отодвинула мою тарелку с пастой, на которую я потратила сорок минут после работы, и водрузила в центр стола свои припасы. Паша сидел рядом, уткнувшись в экран телефона. Его палец методично прокручивал ленту новостей. Вверх, вниз. Вверх, вниз. — Паш, положи себе голубцы, — скомандовала она, выуживая из недр сумки вторую партию банок. — А то совсем на этих макаронах иссохнешь...

Ключ в замке повернулся дважды. Этот звук я научилась отличать от сотен других: тяжелый, уверенный, хозяйский. На кухне пахло жареной рыбой и чем-то кислым — свекровь всегда приносила с собой этот запах старой шерсти и дешевого уксуса. Она не разувалась. Грязь с её ботинок медленно подсыхала на светлом ламинате, который мы с Пашей укладывали до трех ночи, переругиваясь из-за каждого зазора. — Паш, ты спишь? — голос Лидии Петровны разрезал тишину коридора. Я стояла в дверях спальни, прижимая к груди локоть...

Вон отсюда, девка без рода! — заорала свекровь, вцепившись в моё платье и дёргая за подол изо всех сил. Ткань затрещала, шов разошёлся по боку. Но когда мой отец сделал один шаг из коридора в кухню, в комнате повисла тишина. На столе ещё дымились котлеты, которые я жарила два часа. Пахло жареным луком, лавровым листом и её любимым компотом из сухофруктов. Чашки с чаем стояли нетронутые, пар поднимался к лампе. Я стояла, прижимая ладонь к разорванному боку. Пальцы чувствовали холодный воздух на коже...

— Свежо! — Тамара Петровна провела пальцем по венецианской штукатурке в прихожей, за которую я отдала три свои зарплаты. — И цвет такой... благородный. Не то что ваши облезлые обои в цветочек. Я улыбнулась, вытирая пот со лба. Последние полгода мы с Игорем жили в режиме зомби: днём — работа, вечером — шпатель и бетонная пыль в легких. Мы не были в кино, не покупали одежду, даже фрукты брали поштучно. Всё ради этой квартиры. — Ну, раз вам нравится, Тамара Петровна, то и нам радостно, — выдохнула я...

Я тогда долго не могла сообразить, что она имела в виду. На кухне пахло её чаем с мятой, тем самым, который она заваривала только себе. Свекровь стояла у стола, перебирала ложки. Руки у неё были тонкие, в прожилках. — Мама, ты серьёзно? — спросил муж, снимая куртку. С него капало на линолеум. — Серьёзно. Пусть съездит. Под старой яблоней, у забора. Там и покопает. Я молчала. В груди давило. Опять она решает, опять я должна. На следующий день муж ушёл на смену рано. — Поезжай одна, — сказал он, не оборачиваясь...

Свекровь Тамара Ивановна накрывала на стол в моей квартире и распоряжалась так, будто это она тут живёт, а я просто временная жилица. — Лерочка, ну-ка неси салфетки. Нормальные, не эти бумажные. И скатерть поменяй, эта вся в катышках...

Сергей наливал шампанское и улыбался так широко, будто это его юбилей, а не мой тридцатипятилетний. Гостей набралось человек двенадцать. Его родители, моя сестра с мужем, несколько наших общих друзей, его коллега Виталик с женой...

Свекровь Галина Петровна стояла на пороге с двумя сумками и чемоданом, улыбалась так, будто приехала проверить, как мы тут без её контроля живём. — Ключи-то мои работают, — сказала она и кивнула на замок. — Слава богу, не поменяли пока. Я держала в руках половник. С плиты тянуло жареным луком. Максим вышел из комнаты, замер. — Мам, ты чего? — Как чего. Погощу у вас недельку. Сантехники у меня весь санузел разобрали, жить невозможно. Она уже стаскивала ботинки, чемодан втащила в коридор. Я заметила, что он тяжёлый...

Свекровь позвонила в дверь в три часа дня, когда я только вернулась с ночной смены и мечтала упасть в кровать. — Любочка, открывай! Мы тут с гостями! Голос бодрый, праздничный. Я посмотрела в глазок. Свекровь. За ней ещё три женщины с сумками. Все нарядные, в платках, улыбаются. Открыла дверь. — Здравствуйте. — Вот и хорошо! — свекровь протиснулась первой. — Это мои подруги из Рязани. Приехали на денёк. Я им обещала, что у нас посидим, чайку попьём. Ты ведь не против? Подруги уже разувались в прихожей...

Андрей хмыкнул, когда я сказала, что устала так жить, и откинулся на диване с телефоном в руках. — Ты же никуда не уйдёшь. Сама понимаешь. Голос был спокойный, почти ласковый. Как у человека, который объясняет ребёнку очевидные вещи. Я стояла у плиты. Помешивала суп. Ложка звякала о край кастрюли. Андрей не работал восемь месяцев. Сначала говорил, что ищет что-то достойное. Потом просто перестал объясняться. Утром он спал до одиннадцати. Потом кофе, диван, сериалы. К вечеру перебирался за компьютер...