Бабьи Сказки

В одном городе, что был похож на гигантский улей, жила-была женщина по имени Вероника. Много лет она была искусной Садовницей Кадров в огромном саду-компании «Цветущий Лотос». Она умела находить самые сильные ростки, ухаживать за ними, помогать им раскрыться, и сад под её присмотром был прекрасен и плодоносен. Её ценили, уважали, и она знала каждый закоулок своего сада. Но однажды сад «Цветущий Лотос» засох. Хозяин объявил, что земля больше не может его питать, и закрыл его ворота навсегда. Вероника осталась у забора с пустыми руками...

Пришла к Алёне Катерина – не плача, как другие, а будто каменная. Лицо – белое-белое, глаза – огромные, темные, бездонные, как проруби в глухозимье. Руки ледяные, даже у печи не отогревались. — «Пропал Семён, — прошептала она, словно стеклом резала губы. — Не домой пропал. К... другой. Аксюхе, вдовке новой в селе. Знают все. Смеются. А я... я ведь его люблю, Алёнушка. Люблю-то как! И дети... трое малышей». Катеринин муж, Семён, был человеком видным, с норовом. Хозяин крепкий, дом – полная чаша, но и власть в доме держал железной...

Совет от Алёны самой себе Даже камень мудрости иногда трещит под тяжестью будней. Вот сказка об Алёне, которая вспомнила, что светить другим – не значит забывать о своем светильнике. Шли годы над усадьбой Алёны и Ивана. Дети подросли – Петя ловок в ремесле, Маша хлопотунья-помощница. Дом – полная чаша, хоть и не златом налитая, а трудом и ладом. К Алёне шли за советом, за утешением, за крупицей её мудрого света. Она была, как та печь в избе – всегда теплая, надежная, кормящая. Но и печь, чтоб гореть, требует дров...

Пришла к Алёне Дуняша. Не плакала. Не рыдала. Обычно веселая, подвижная, озорная, так и сыпет шутками Дуняша, а тут...Пришла... тихая. Как погасший костер, когда огонь потух, а жар еще не осел. Глаза — огромные, темные, как омуты, куда утекли все слезы. Руки безвольно лежали на коленях. — «Он уехал, Алёнушка, — прошептала она, глядя куда-то мимо подруги. — В город. К ней. Свадьба будет. Красивая. С колоколами да каретами...» Голос не дрожал. Он был плоским, как выглаженное полотно. — «А у меня....

Жила в том же селе подруга Алёны – Настенька. Не красавица писаная, как Алёна в девичестве, но живая, как майский дождик, веселая, как трель жаворонка. Вышла замуж Настенька не за богача, не за силача, а за соседского парня Федю – по самой что ни на есть любви. Глаза у них горели, как две звездочки в одной небесной вышине, и пели они, и плясали, и казалось, счастью не будет конца. Но прошла первая радость, как весенний паводок. Начались будни. И вот тут-то проявилась незрелость души Настенькиной...

Шли годы. Усадьба Алёны и Ивана цвела и пахла не столько златом-серебром, сколько яблонями в саду, хлебом из печи да смехом ребятишек. Слава об их ладе и тихом достатке разнеслась по округе. Однажды, когда Алёна вязала на завалинке теплые носки Ивану на зиму, подкатила к воротам нарядная повозка, запряженная парой сытых коней. Из нее, как барыня, вышла... Марья, подруга Алёны с девичьих лет. Лицо у Марьи было белее снега, наряды – дороже барских, но глаза... глаза были тусклые, как угасшие угли, и на щеках – следы недавних слез...

(Продолжение истории о семье Алёны и Ивана)  Как Машенька умнее всех быть хотела  Росла у Алёны с Иваном дочка — Машенька. Быстрая, как ручей, да упрямая, как ослик. С малых лет твердила:  — «Я сама знаю! Меня не учите!» Бабушка Василиса (уже совсем седая, но с живыми весёлыми глазами только вздыхала:  — «Упрямство — не разум, дитятко. Огонь и тот гнётся, когда ветер дует» Но Маша хоть бы хны.  Как-то раз дала бабка внучке прялку — старую, потертую, с трещиной.  — «Научись прясть — к зиме себе шаль свяжешь»...

Шли годы. Жила Алёна с тихим парнем своим (Иваном звали) в мире да согласии. Не в палатах, а в тепле сердечном. Бабка Василиса, глядя на них, тихо радовалась, да мудрости в запасе не убавлялось. А в соседнем селе жила подруга Алёнина, Марьяна. Веселая, работящая, душа-девица. И случилось с ней горе лютое – полюбила она человека чужого, да и он её. Сердца их пели одну песню, да руки связаны были: оба под венцом ходили, семьи свои имели. Тоска Марьяну сожрала, как ржа железо. Не ест, не пьет, на людей не глядит, лишь по ночам плачет горючими слезами...

И жили Алёна с Иваном (так звали тихого парня) не во дворце, а в крепкой курной избе на отшибе, да не тужили. Слово бабкино, Василисы Премудрой, в сердце Алёны проросло, как доброе семя. Год первый: Наука Дома Первое время Алёне, красе писаной, привыкшей к поклонникам да лёгкой работе, нелегко пришлось. Печь капризничала, корова мычала не вовремя, а грядки, казалось, смеялись над её белыми руками. Быт оказался испытанием "Эх, Иван, – вздыхала она, – в горнице холодно, дым ест глаза!" Иван молча взял глину да мох, замазал щели...

Жила в селе девица — краса писаная, да гордая. Звали её Алёной. Все парни заглядывались, но никого к сердцу не подпускала:  — «Не гож ты мне!»— одному говорила.  — «Слабак!»— другому бросала.  — «Беден, как мышь церковная!» — третьего отшивала.  А бабка её, Василиса Премудрая (хоть и не царица, а мудрости в ней — на три царства хватало), качала головой:  — «Не ищи в муже того, чего в себе нет, внучка». Но Алёна лишь губы дула:  — «Ты, бабуля, старая. Нынче не как в ваши времена — за ответ слабых да бедных замуж не идут!»  Разозлилась бабка, да не на внучку, а на её спесь...

В одном селе жила-была женщина по имени Любава. Всё у неё вроде было: и дети здоровые, и дом крепкий и муж работящий. Но вот беда – сердце её потухло, будто свеча без огня. Ходит, руками делает, а сама будто не живет – день прошёл, и ладно. Не радует её солнце ясное, не веселит песня звонкая. Всё делает для других – дочери, мужа, соседей, а себя как будто и нет. И где её место – не знает. Переставляла она лавки в избе – неудобно. Меняла работу – везде тошно. Даже сон не в радость – просыпается, а на душе пусто...

В каменном гнезде большого города, на самом высоком этаже, жили две женщины — очень старая мать по имени Варвара и её дочь, которую звали Анна. Варвара прожила долгую, трудную жизнь, и к девяноста годам её характер стал похож на острый осколок стекла — ранил всех, кто приближался. Её разум то уплывал в прошлое, то возвращался, принося с собой капризы и бунт. Она могла ночью включить на полную громкость радио с песнями своей молодости, вылить суп в цветочный горшок, назвать дочь воровкой, пришедшей украсть её пенсию...