Бухта-барахта

Близился сентябрь. Бубенцы цветов на придворной клумбе неожиданно вымахали и чуть позвякивали на ветру. Это смотрелось запоздалым чудом. На скамейке жалобно сморкался бесприютный мужичок в одежде с чужого плеча. Мучительно захотелось в Ботанический сад: в Питере он неувядаемо прекрасен, как Анни Жирардо в фильме "Рокко и его братья". Ты взрослеешь и уже готовишься начать стареть, а он по-прежнему молод и хорош собой... Серафима Калошина внезапно вспомнила себя московской институткой с черно-белыми убеждениями, "вторым стиранным" размером лифчика и детской припухлостью губ...

У Серафимы Калошиной были таланты, которые, как говорится, на хлеб не намажешь. Во-первых, она умела "проваливаться" в человека. Нужно лишь некоторое время пристально глядеть ему в глаза или коснуться его, пусть даже и через одежду.  Вот преподаватель Банщиков с лицом-картофелиной. Громкий и противный. Брызгает слюной, распекая ученицу. А незаметно дотронешься до него - и по руке мелкой мурашкой прямо в мозг побежит слово "тряпка". Подкаблучник. Сразу вспоминаются трясущиеся от бессильной ярости карманные собачки...

Сима Калошина не любила вспоминать начальную школу: мальчишки дразнили ее Калошей и дёргали за тощие косички с огромными бантами на концах. Она не умела дать отпор обидчикам и старалась хоть как-нибудь расположить их к себе. Разумеется, Симе нравился самый отпетый хулиган в классе - Толька Колянов. Он вырос в детском доме и нрав имел независимый. Опекуны побаивались своего нового сына и отчаянно задабривали его. Вдобавок ко всему прочему у Тольки была НАСТОЯЩАЯ вставная челюсть, которую он с гордостью демонстрировал восхищенным девочкам...

Переехав в Петербург, Серафима Калошина окончила курсы гувернеров и подрядилась присматривать за черноглазой третьеклассницей Гулей - девочкой из состоятельной семьи. Она оказалась дочкой одного из первых бизнесменов, безжалостно отстреленных бандитами в лихие девяностые, но эти жуткие подробности стали известны Симе гораздо позже. У малышки были трудности с чтением и письмом, зато она с упоением обыгрывала саму себя в настольные игры, мечтала жить на дереве и обожала петь мимо нот. Последнее из перечисленного Гуля явно унаследовала от дедушки...

Длинношеее счастье – прямо сейчас благодарить за подарки, которые найдешь под елкой еще не скоро. С полной верой и от чистого сердца. Это придает сил перешагивать через мелкие и большие неприятности, вечно сбивающие с толку. Длинношеее счастье – прямо сейчас благодарить за подарки, которые найдешь под елкой еще не скоро. С полной верой и от чистого сердца. Это придает сил перешагивать через мелкие и большие неприятности, вечно сбивающие с толку. Серафима Калошина как раз и была таким счастливцем...

Юноша! Скромно пируй, и шумную Вакхову влагу С трезвой струёю воды, с мудрой беседой мешай. Фокилид Симина бабушка Эстер в девичестве носила фамилию Кура. Гордо носила, как медаль. Подружки Софа Кролик и Муся Блинчик составляли с ней неразлучное "гастрономическое" трио, и даже старческому слабоумию не удалось расшатать этот крепкий союз. Сима обожала подслушивать разговоры "девочек":  - Какой был нежный огурец в салате, просто таял во рту! Авокадо называется. - Ведь нам не нужна сегодня экзальтированная тень? Лишь самая обычная? - Сима вычитала, что один китаец прожил до 256 лет...

Серафима Калошина до тридцати шести лет была «зафиксирована» в Москве, в доме неподалеку от храма на Чистом вражке. Любящие родители считали дочь существом милейшим, однако к жизни совершенно не приспособленным. Чем-то вроде князя Мышкина, то есть попросту идиоткой. Храм Воздвижения Сима очень любила. Ее согревало, что драгоценный Чехов придумал так «хитренько» обвенчаться именно здесь. Опасаясь пошлой свадебной шумихи, он устроил званый обед. Пригласил к определенному часу всевозможных родственников – как своих, так и будущей жены...

Бывают дни, когда воспоминания перебираешь, как волосы любимого человека, - с тихим трепетом. Иногда же, напротив, хочется повыкидывать из сундука памяти всякое старье. Вот Эвелина Бельмес стоит перед зеркалом в гостиной и выдирает себе зуб. Молочный. Ниткой.  Скоро за ней зайдет Сашка Падлов - так произносит свою фамилию этот рыжий пончик - и потащит ее голубую сумку в школу.  - Что ты ел на завтрак, Павлов? - как обычно, спросит Эвелина. - Иццо! - выпалит Сашка. - А что у тебя в мешке? - Вискультурная...

История, которую я расскажу вам, началась задолго до того, как мир узнал Гарри Поттера. Двадцатому веку - веку войн и революций - было не до сказок. В Бога верили избранные смельчаки и безумцы. Разрушенные храмы превратились в кинотеатры, бассейны и даже заводы. Ангелы вышли из моды и спрятали крылья. Но даже в самые трудные времена оставались потаенные островки, на которых обитали нескучные люди. Одним из таких островков был хорошо известный в узких кругах Дом с башнями в Сиверской. Именно там,...

Небо рыдало, как капризная принцесса, - в сто семнадцать ручьев. Мрачные тучи худели на глазах, но их оттесняли новые. По Кривому ручью, танцующему среди берёз, плыли пузыри - каждый, как купол крошечной обсерватории. Городские модницы мелькали тут и там в резиновых сапожках немыслимых расцветок. В лесу наперегонки росли крапива и щавель, готовясь украсить собой весенние щи Синоптика.  - Какой молодец! Наплакал, сколько обещал!   Похвалив непонятно кого, Синоптик пригладил рыжие усы и снял с плитки любимый кофейник...

Вишнёвая муха по имени Ариадна грезила о поэтической славе (пусть даже посмертной!). Это продолжалось с тех самых пор, как она угодила в сеть местного мага и предсказателя - паука Климентия.  Из всех его "гостей поневоле" Ариадна была самой неунывающей и даже в положении вниз головой не теряла присутствия духа. Она твердила мантру "Я хозяйка своей ж-ж-жизни!", упорно рвалась на свободу, а когда поняла, что дело плохо, запела: Ты не раб, хоть в паутине Тонкой ножкою застрял... К ней пристроилась дуэтом пожилая тля Римма, а после компанию поддержал мотылек Сигизмунд...

В южном городе под щедрым солнцем вырос красавец платан. Его могучий торс не смогли бы обхватить двадцать рослых мужчин. В дуплах гиганта Ираклия размещался целый мир. В одном была таверна, где пировал десяток весельчаков, в другом - небольшая библиотека, в третьем пять дней в неделю принимал зубной врач Грачик Оганесян...    Платан Ираклий был стар, но интереса к жизни не терял. Больше всего на свете он хотел бы стать путешественником или танцором, но Бог поселил его неугомонную душу в теле дерева...