Искусство письма

Пожалуй, хлев был самым любимым местом Хурии. Она готова была сидеть здесь весь день, всю жизнь. Но — пора в школу. А вот школу Хурия не любила. Там было так холодно, сыро и неуютно. Да это была и не настоящая школа, а комната в сельсовете. Школу же взяли под госпиталь. В те военные годы топливо запасал каждый для себя, а уже от своих запасов несли в госпиталь и сельсовет. Конечно, госпиталю доставалось больше. После уроков девочка забегала домой за молоком и шла в мечеть. Под ее гулкими каменными сводами теперь помещался колхозный амбар...

— Вот не знала, что у тебя есть своя «Волга»! — сказала Хурия Жавгарат. — А что ж ты думала, колхоз получил машину, чтобы возить на рынок председательскую жену. Весной не пашет, летом не косит... — Жавгарат, не бери греха на душу! Думаешь, легко быть женой председателя? Ты же знаешь, как часто им приходится принимать гостей. — Можно подумать, что у нее одной семеро детей, — возмутилась Жавгарат. — Если бы каждая женщина сидела дома с детьми, не было бы у нас ни весенней пахоты, ни осенней жатвы. У тебя во-он сколько их...

Наступило утро. Аминат отбросила тетрадь и закрыла глаза. Чужая судьба, открывшаяся ей в эту ночь, перевернула все ее представление о жизни и счастье... Из кухни доносился запах кофе. Мать хлопотала над завтраком. В ванной булькала вода: это умывались дети. Аминат сегодня собралась быстро, как никогда. — Мама, — крикнула она уже с порога, — если придет Ума, отдай ей мое черное платье... и... синюю косынку в горошек. — С чего ты вдруг стала такая щедрая? — удивилась мать. — Я теперь всегда буду такой, мама, — грустно отметила Аминат и, прижимая к себе сумку с заветной тетрадью, вышла из дома...

Аминат оторвала глаза от тетради и задумалась. Какое-то непонятное чувство то ли обиды, то ли зависти сжигало ее, застилало глаза слезами, болью отзывалось в сердце. О том, что это чувство безответное, неразделенное, Аминат уже догадывалась безошибочным чутьем женщины. Но, странное дело, не жалостью, а завистью к Асме, со всеми ее надеждами и страданиями, словно острой завистью к сопернице, переполнялось сердце Аминат. И она уже ощущала себя обойденной, обделенной, обкраденной... Подумать только, подняться к самым ледникам, чтобы только взглянуть на Его аул...

Аминат никогда не читала стихов, да и вообще совсем не этого ждала от тетради, которая столько дней мучила ее воображение. Со злостью перевернула она страницу. И... глаза ее загорелись... «Я не могу понять, что случилось сегодня со мной, но только мне вдруг ужасно захотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Но с кем? Задушевной подруги у меня нет. Наверное, потому, что я очень замкнутая. Как я сейчас жалею об этом! И потому я решила вести дневник. Хотя прежде никогда не понимала этого и считала пустой затеей...

Наконец долгожданный обеденный перерыв. Аминат вскочила первой и с торжествующим видом человека, который выполнил свой долг, хотя это и было ему очень нелегко, вышла, вернее пулей вылетела из комнаты. Умайсат и Хатимат, конечно, тоже не заставили себя ждать. — Девочки, вы сейчас умрете, — зловещим шепотом произнесла Аминат, как только они собрались в кучку в конце коридора. И она окинула всех победоносным взглядом. — Я все узнала! Тсс! Так вот! Помните мою подругу Хистаман? Ну, черненькая такая....

Протяжный звонок прервал нашу беседу. — Идут! — вскочила я и бросилась к двери. Меня уже не раздражало то обстоятельство, что мои пришли прежде, чем я успела закончить уборку. Наоборот, я радовалась, что они пришли, что я смогу поделиться с ними своим новым замыслом. Наверное, у меня был очень возбужденный вид. — Так я могу надеяться, что очерка не будет в журнале? — спросил Мухтар уже с порога. — Никакого очерка, — заверила я. — Разве можно рассказать об этом в маленьком очерке?! Проводив Мухтара,...

Вечером Мухтару стало скучно. Какое-то непонятное ощущение — тоски, что ли, — оно томило его. Книга, которой еще вчера он так увлекался, не интересовала больше. Даже хоккей по телевизору раздражал. Он ходил по комнате, включал и выключал телевизор, переводил с одной программы на другую и никак не мог обрести привычное душевное равновесие. Тогда он решил прогуляться перед сном. И сам не заметил, как вышел на ту самую улицу, где впервые увидел эту девчонку. Вот и фонарь на перекрестке, вот продовольственный магазин — маленький, дощатый, а окна новые — огромные, без переплетов и ярко освещены...

«Буду ждать семь понедельников, а на восьмой будет уже поздно», — услышал он тихий голос, который, казалось, был давно забыт, а на самом деле все время жил в нем и только молчал до поры. «Так какой же сегодня день? Неужели понедельник? Ну конечно, понедельник. Уже не восьмой ли?» Решение пришло мгновенно. Он сорвал примерзшую к машине лопату и стал разбрасывать снег. Свежий, легкий, еще совсем не примятый, он разлетался вокруг лебединым пухом, вздымался в небо искрящимся облаком, струился мельчайшими пылинками водопада...

Машина уже была загружена. И, желая скорее оборвать этот неприятный разговор, пока никто не заметил их, не подошел, он сел в кабину и торопливо завел мотор. Она бросилась к машине, и сквозь рев мотора он расслышал ее слова: «Я буду ждать семь понедельников. А на восьмой уже будет поздно». Но, не вникая в их горький смысл, он круто повернул машину и выехал со двора. И снова приглушенный стон женщины заставил Мухтара встрепенуться, возвращая его в сегодняшнюю ночь, в эту кабину, затерянную среди метели...

Хотя солнце на этом небесном просторе одно, его хватало на все сакли, и потому на каждом белом крыльце было солнечно и тепло. Мухтар рос единственным ребенком в семье. «Ой, ты наше кукушкино яйцо!» — причитали над ним мать и бабушка. Стоило Мухтару пробежаться по улице, как со двора с криком выскакивала бабушка: «Ой, моя сладость, нектар мой, мед с альпийских лугов, тебе ли, нашему единственному, ходить по земле?». И она подхватывала его на руки. Мухтар помнит, как тепло и уютно было ему у бабушки на руках, хотя его длинные ноги болтались уже по земле...

Большую часть своего времени Мухтар проводил в машине, с машиной. Может быть, потому он так и берег свой БелАЗ, никому его не доверял. И в отличие от других шоферов, которые были не прочь прихватить пассажира — одни для «калыма», другие чтобы скоротать время за разговором, — испытывал легкую неприязнь к попутчикам, словно они могли нанести его БелАЗу вред. И лишь иногда, ради старого человека, он останавливал машину. Причем денег никогда не брал и брезгливо морщился, когда пассажир пытался сунуть ему в карман смятую бумажку...