Мистические истории

— В предгорьях Сихотэ-Алиня была когда-то таежная деревушка Ильмановка. Высились вокруг нее кудрявые ильмы — огромные такие деревья с крепкими узловатыми корнями, подпирающими толстые корявые стволы. Деревня не большая — с десяток может быть изб всего, но сложены хорошо, добротно, — из крепкого таёжного сосняка. Может, и сейчас она еще стоит. Кто же ее знает, сколько времени прошло. Я там по тем временам часто бывал, — первый раз, когда еще в геологической экспедиции начал работал по молодости, а дальше — это когда уже за охоту принялся...

Октябрьская пурга застала двух геологов врасплох в самом центре Адирондака. Их звали Чарльз Кэрни и Стивен Истлоу. Они давно работали вместе и были близкими друзьями. Борясь со стихией, они упорно пробивали себе путь среди сугробов, и Истлоу, более сильный физически и бодрый духом, помогал своему напарнику который совсем выбился из сил и был на грани отчаяния. Еще немного, и ранние октябрьские сумерки скроют последнюю надежду, как вдруг Истлоу радостно вскрикнул. На фоне темнеющих вихрей снега он разглядел тонкий провод, покрытый слоями налипшего снега...

Они довольно долго шли, сцепившись друг с другом пальцами ладоней. Очень долго. Мимо трелей весенних ручьёв и чернеющих склонов, мимо зелёных пастбищ, цветочных полей и лугов, мимо подернутых золотом нив. Сквозь зной ветра и дожди, сквозь холод, тепло и полный штиль, когда совсем ничего, и вот, они похоже пришли – приблизился миг, когда стало казаться, что они пришли – белая, исчезающая в сумерках дорога и колючий снег, царапающий глаза и щеки... – Ноэль, я больше не могу. Я устала, мне хочется спать...

То, что ему показалось яркой вспышкой, на самом деле, оказалось мощной лампой, светящей прямо в глаза. Чья-то рука отвела прожектор. Щурясь, Пётр Петрович нашёл себя сидящим в квадратной, без окон, чёрной комнате. Под собой ощутил твёрдый, как силикатный кирпич, табурет, а впереди, за стальным столом, увидел двух крепких мужчин в чёрных костюмах, чёрных галстуках и в белых, судя по воротничкам, рубашках. — Похоже, он ничего не помнит, — сказал один на ломаном русском. Второй кивнул: — Спроси его еще раз, Джимми...

Увидел однажды Пётр Петрович в ютубе, как один парень смог подтянуться на турнике цельных 186 раз. Удивился он и, полистав другие похожие видео, нашёл ещё одно, где уже не молодой парень, а обычный дедушка смог подтянуться 89 раз. Загорелся Пётр Петрович, зада-а-акал, зану-у-укал, встал с кресла, подошёл к окну, глядит: солнце светит, зелень благоухает, манит погода. И решил он тоже научиться подтягиваться. Заправил майку в рейтузы и пошёл во двор. На площадке детвора в песочнице ковыряется, молодежь в баскетбол играет, а Пётр Петрович под перекладиной встал, готовится...

«Настоящий мужчина. Что это? — Написала в блокноте Лена. Задумалась на мгновение, и далее округлым, с небольшим наклоном почерком, вылила на листок, томящиеся несколько последних дней на этот счёт, соображения: — У него есть машина. Он занят любимым делом. У него есть идеи «куда сходить или съездить», и я с удовольствием откликаюсь на них. С ним я чувствую, что расту над собой, я нужна и вдохновлена. Когда он приходит и что-то рассказывает о своих делах, мне интересно слушать его, как будто являюсь частью его забот, хоть даже если и не вникаю в суть...

Генри плавно притормозил и свернул с черной полосы шоссе на грунтовку. Под шинами малинового кадиллака 2007 года выпуска тихо захрустела снежная крошка, в боковых окнах поплыли иссине-белые лапы елей; бледная, светящаяся под лунным светом дорога вытянулась идеально прямой лентой куда-то далеко вперёд - в темноту. Генри с трудом нажал на тормоз, съехал на обочину и, закрыв глаза, уткнулся в руль. Его голова потяжелела, будто пятидесятилитровый бидон с водой. В ушах раздался мерзкий и тонкий свист...

Раннее утро. Саня лежит в кровати, укрытый до подбородка одеялом. Кроме мягкого тиканья настенных часов ничего не слышит. Знает, приметил с детства ещё, что лишь забрезжит рассвет, так сразу же за окном птица какая-нибудь закричит, ворона каркнет, или зазвенит скворец. Но на улице пока ещё тихо, ни шороха, ни ветерка. Саня смотрит в синий прямоугольник окна, и ждёт рассвет. Всегда просыпается немного раньше. Происходит это само собою как-то, по какой-то ему не ведомой, врожденной внутренней чуйке...

Колодин проснулся от резкого и громкого звонка в дверь. Глаза распахнулись сами собой. В темноте проступили синюшные окна, контур стола, стулья, низенький шкаф. Ещё во всю продолжалась глубокая ночь. Колодин не двигался и молчал. Прислушивался. Ему что-то снилось, муть какая-то. Он не запомнил. Но этот звук в одно мгновение вырвал его из черно-зеленой сонной жижи, как Мюнхаузена за волосы выхватила из болота его собственная рука. Сравнение неудачное, но почему-то именно оно первым пришло в тяжёлую, почти чугунную, голову после вчерашних ста грамм...

Ехали молча. Колодин завернулся в клетчатый плед, любезно выданный ему проводником, и, погрузившись в думы, таращился по сторонам. Лесная дорога стелилась меж тонких елей и высоких худосочных берёзок. Ватой в ветвях повис млечный туман. Странно. Ни пения птиц, ни шелеста ветра. Колодин поймал себя на том, что слышит лишь тихий скрип телеги, да приглушённый топот копыт рыжей кобылы. Парень, которому на вид было не больше тридцати лет, сидел чуть впереди и тихо что-то себе подвывал под нос. Напала...

Колодин всегда ложился поздно. Привычка, приобретенная еще со студенческих лет учёбы в ГУПе и укоренившаяся во время работы в журнале «АН» — аномальные новости, — стала частью его натуры, так же как и врожденное, постоянное недовольство всем, что его окружало, начиная с рождения и заканчивая тридцать четвертым годом его бестолковой жизни провинциального журналиста. Вот и вчера он поздно лёг. Хотя, по правде, ему очень хотелось спать. Но все равно, с маниакальным упорством, он сидел в своём стареньком кресле с отполированными об локти поручнями, и пялился на экран монитора...

— В деревне, что хорошо? Ежели с руками, да с головой дружен, так завсегдай проживешь. И сыт будешь. И согрет. И опять же - природа здесь. Она душу лечит. Ни так ли? — Ерофей погладил седую бороду, кашлянул тихонько и снова сосредоточился на своем занятии. Тонким перочинным ножиком он строгал, точно затачивал тоненький прутик ивы. Серёга сидел за длинным деревянным столом напротив, в черном выходном костюме и, обхватив себя руками, покачивался из стороны в сторону, как болотный камыш на ветру...