Татьяна Игнатьева

Дружной стайкой чаинки Всплывают со дна моей чашки, Устремляются ввысь, Будто тянет незримая нить. И стучится в окошко Февраль в белоснежной рубашке. Запустить его, что ли, И гостя чайком угостить? Не предвидела я И, конечно, подумала в шутку, Что реально Февраль Вдруг захочет отведать чаёк. Дверь спокойно открыла... Но в самую эту минутку Будто в сказке настал Тот заветный невиданный срок. И уже у дверей моих Кашляет хитро ворона, Вездесущею змейкой Шмыгнул холодок под кровать...

Одиночество лунным лучом ускользает из рук, Пересохшим глотком опускаясь под сердце земли. И взирает пустыми глазницами ветхих старух, До последнего ждущих из чрева морей корабли. Почерневшие полки хранят седину паутин, Только старые стрелки часов всё по кругу бегом. И рисует судьба на ладонях эскизы картин, Тех, которые некому будет смотреть перед сном...

Мой мир из хрупкого зеркалья, едва касается лучей. Его немое изначалье неотвратимо, он ничей. Немой, не мой, не вышний даже, вселенский логос дышит сном. Космической пучины сажа льёт письмена судьбы на нём. И не ужиться, не ужаться, не повернуть судьбину вспять. На душу письмена ложатся, но ускользают, словно тать...

Тихо-тихо тает дня свеченье, Тает сумрак громких суматох. И взлетает в золотом сеченьи нашей первой ночи первых вдох. Мы раскинем руки для объятья, открывая сердце красоте для любви, для вечного распятья на её пылающем кресте. И забудем дни, и даже годы, всё, что не сумели превозмочь, даже процветанию в угоду...

Скинув снежные шапки долой, потемнели крыши. Слёзным дождиком окна с утра свои взоры мыли. И чертили как-будто золой ветви выше, выше. Колыхали шальные ветра на весенних крыльях. Вот и выпито время зимы тем глотком тягучим, без оглядки, без тени обид, бренный мир врачуя...

Что ж так больно дышать, обжигает ветром. И душа, отзываясь, невыносимо Разрывается в клочья порой рассветной — Это просто февраль покидает зиму. Снежный мир разметав, как сугроб безликий, Вдруг на время очнётся, беснуясь, вьюга...

Когда-то и где-то в неведомых землях степями промытыми волнами воли, судьбой непреклонной, суровой юдолью, другой не изведав, иной не приемля, несла кобылица свою амазонку. Сквозь струи ветров, сквозь песков перекаты несла от восхода в чужие закаты. И жадные вороны мчались вдогонку. Сама без седла, без узды, без подпруги, с кровавою раной, тяжёлым дыханьем...

Космического латте цвет — истока вселенского нутро, но мир не прост... Единый свет непересчётных звёзд, их разговор, их мерность биотока — лучистое сплетение живое в надежде сердцем биться в унисон. И вот срединный облик сотворён — незримое пространство неземное. Но вера с недоверьем вперемешку взывает к вечной...

Весов качнется день, качнется ночь. И яблоко медового рассвета, Горчинкой сердцевины разогрето, От яблони откатывает прочь. И медленно Анубиса спина Согнется, тенью падая под ноги. Отпрянут озабоченные боги, И в ниши их укутает стена...

Взбивая волн просторы год за годом, судьба моя, изысками маня, оберегает страстную меня от той меня, что, праздности в угоду, не верит гороскопам и погодам, претит ей лженауки западня. Я первое, второе Я кляня, рождает третье как-то мимоходом! Выходит, что с судьбою не в ладу Все Я мои отныне в общей сумме...

Лют-Волколак, князь года, срок идёт. Так суетно, так мелочно, так громко, затаптывая звёздную позёмку, вступает человек в твой вещий год. Жрец памяти, всё знаешь наперёд. Душа моя извечной незнакомкой вслед за тобой — по льдистой лунной кромке...