Полина Богданович

В целом со школой мне повезло – огромное старинное здание в центре Москвы, дом с историей. Не типовая бетонная коробка где-нибудь на окраине, а величественный памятник архитектуры начала прошлого века. С учительницей, правда, повезло меньше. Я попала в последний из трёх классов – в первый В, который набирала совсем молодая женщина, весной выпустившая первых в своей жизни третьеклассников на просторы средней школы. Прошёл уже не один десяток лет – а учёбу в началке я помню до сих пор. Несмотря на неплохую подготовку и сообразительность (а может быть, благодаря им), учительница меня невзлюбила...

Воспитательницу размазывали по стенке. Очень стройная, живая, моложавая (невозможно было поверить, что ей уже около пятидесяти), большеглазая, с тихим, но твёрдым голосом - она совершенно удивительным образом умела расположить к себе. Она из той редкой, но все же встречающейся мне иногда породы неравнодушных людей. Мягкое, певучее имя - с долгим гласным в серединке. И вот ее-то безжалостно уничтожала заведующая нашим детским садиком. Полногрудая, черноволосая, с красивой (почему-то уверена - знатной,...

Наверху - работа английского художника Артура Джона Элсли (1860-1952)

В музыкальную школу меня шестилетнюю привела мама в середине 90-х. Время было сложное, но на семейном совете решили отдать девочку в музыку. Первые воспоминания о занятиях связаны с уроками ритмики, которые вели две прелестные молодые феи – Полина Александровна (я полюбила её, по-моему, уже за то, что нас одинаково зовут) и Анна Юрьевна. Особенных талантов у меня тогда, наверное, не наблюдалось, поскольку на фортепиано меня сначала не взяли, несмотря на горячее желание мамы. Но потом всё-таки смилостивились...

Работа не двигалась. Селедкина уже неделю пыталась взяться за ум и написать статью, но не могла заставить себя хотя бы начать. Статья должна была написаться (кажется, именно так, самостоятельно, без Селедкиного участия) про музыку одного очень известного композитора, жившего очень много лет назад, а заказал ее очень большой и важный научный журнал. Заказал, видимо, по ошибке – прочитав три предыдущих её публикации, которые каким-то чудом были напечатаны в других журналах. Тоже, кстати, серьезных – но поменьше, чем нынешний...

«Тупой», - подумала я, просидев с ним на семинаре полчаса. Стас – спортсмен, в прошлом серьёзно занимался боксом. Сейчас он получает уже второе высшее образование – изучает социологию. Он любит и легко запоминает стихи и, провожая меня домой с занятий, читает мне их почти без остановок. При этом многолетние занятия боксом, по словам Стаса, не прошли для него бесследно – его сегодняшний диагноз не позволяет ему получить водительские права, он может внезапно заснуть почти в любой момент. Происходит...

«Привет, я Джулиус», - по-английски сказал человек по ту сторону экрана. Селёдкина проглотила подступивший к горлу комок и ответила – «Здрасте». Разговаривать по-английски было невыносимо тяжело, и она уже ругала себя за дурацкую идею – начать по скайпу занятия языком с носителем этого самого языка. Носителем оказался, не много ни мало, нигерийский студент, будущий врач, который учился в мед. академии во Львове. Вообще-то знакомая, которая советовала Селёдкиной подтянуть английский, занимаясь по...

Девочка плакала, горько и длинно подвывая – «у-ууу». Пшеничные локоны, огромные глаза – мне казалось, у неё не должно быть повода для слёз, и всё-таки она плакала, и большие горошины катились по щекам. В этой большой квартире у неё была не только отдельная детская комната, но и своя гостиная. Кажется, всё здесь было прекрасно – интерьер, аромат, свет и цвет. И обитатели. Высокие и статные, родители Агнии – судя по всему, серьёзные люди, средних лет (мама обмолвилась, что у них есть старшие дети, позже я узнала, что сестра девочки учится в Женеве)...

Её лицо было оплывшим, словно свечка. Левая половина вся сползла, стекла куда-то вниз (потом я догадалась, что это, вероятно, был паралич). Не знаю, сколько ей было лет – но выглядела она старухой. Довольно страшной, чтобы просто пройти мимо и вздрогнуть. Мне было четырнадцать, или, может, тринадцать, я иногда встречала её в нашем районе – невысокого роста, в видавшем виды чёрном пальто. Со временем я стала про себя называть её «свечкой» - из-з обезображенного болезнью лица, которое трудно забыть...

«Не смотри назад, назад-то не смотри», - сказала Селёдкиной свекровь, мягко развернув её от окна маршрутки. Оборачиваться – плохая примета. И хотя они ехали на дачу всего на полдня, а весь зад сводился к пыльной дороге за окном – с приметами шутить не стоило. На этот счёт у Селёдкиной свекрови был свод правил. Нельзя возвращаться, а если уж пришлось – посмотри в зеркало, нельзя видеть во сне покойников, нельзя ходить в парикмахерскую (не совсем, конечно, запрещается, а только по каким-то определённым дням, которые вычисляются по луне), нельзя стричь ногти по пятницам – и ещё много всяких можно и нельзя...

"Все девочки занимаются музыкой",- громко отчеканила высокая крупная мама. И повторила:"Все хорошие девочки в классе". Моя ученица сидела, насупившись. В ноябре ей исполнилось семь - и она уже первоклассница ("нечего дома сидеть"), но приходить в их дом я начала ещё в прошлом году. Дважды в неделю, по понедельникам и четвергам, она, как все хорошие девочки, занимается музыкой. По шестьдесят минут. Этот час мучителен для меня и для Алины, и не раз я порывалась прекратить занятия, но до сих пор не сделала этого. Причин две, и обе - не деньги, т.к. здесь мне платят меньше, чем во всех других семьях, да и учеников в этом году очень много...

Прилично одетая женщина в очках кричала и материлась, ногой перевернула урну и добивалась скандала прямо здесь, у кассы метро. Рядом девочка лет восьми-девяти (за плечами розовый рюкзак, полосатая шапка и шарф в комплект, возвращаются с занятий?) плакала и причитала:" Мама не надо, мама я хочу с тобой, мама не надо..." Кажется, это происходит не здесь и не сейчас - а где-то в параллельной реальности. А в этой - ты едешь с работы, уставший, с пакетом из "Магнолии" (закинул по дороге вкусненького), спешишь к теплу и знаешь заранее, как в прихожей тебя заобнимают, не дав снять пальто, четыре любимых руки, как наперебой заверещат два голоса о своём важном и неотложном, закружат в радости...