Французский Бульдог Марсель

Звонок у меня в двери старый, ещё советский. Он не звенит, а дребезжит, как баян с продавленным мехом. В субботу в десять утра он задребезжал так долго и зло, что я пошла открывать прямо в фартуке, с мокрыми руками. На площадке стояла женщина в чёрном платке. В одной руке клетчатая сумка, какие возят с рынка, в другой поводок. На поводке сидел спаниель, кофейный с белым, уши до самого подбородка, на кончиках седые. – Наталья? – спросила женщина. – Лапина? – Ершова, – сказала я. – Лапиной я уже давно как не являюсь...

В апреле дорогу на Кузьминку развозит так, что рейсовый автобус встаёт у трассы, и последние три километра все идут пешком по обочине. Поэтому, когда Тимка залаял на ворота, я решила, что это соседка Тамара несёт мне почту, и даже не обернулась. Я выплёскивала за баню воду из таза. Лает Тимка редко. За двенадцать лет его лай можно пересчитать по пальцам, и я, бывший кассир, пересчитала бы два раза, чтобы не ошибиться. А тут он лаял без остановки, тонко, со взвизгом, и молотил хвостом по пустому ведру так, что ведро звенело...

– Раздеваться не буду, – сказал Савелий Игнатьевич и положил на мой стол рукавицы, одну на другую. – Дай порошков от кашля, и пошёл я. За его спиной в коридоре сидели одиннадцать человек на прививку от гриппа, и все одиннадцать слушали. Был ноябрь, Енисей только встал, вакцину нам привезли последним катером перед ледоставом, и я третий день колола всю Кедровку подряд, от первоклассников до Анфисы Егоровны, которой в марте стукнуло девяносто. – Кашель надо послушать, – сказала я. – Пять минут. Свитер задерёшь, и всё...

Соня положила телефон на клеёнку перед прабабушкой, между чашкой и вазочкой с сушками, и подпихнула поближе. – Ба, смотри! Он в пижаме! На экране козлёнок в полосатой кофточке скакал по чужому дивану, подпрыгивал на подушках сразу всеми четырьмя копытцами и заваливался на бок, а за кадром хохотали. Александра Петровна взяла телефон, отвела на вытянутую руку, посмотрела, пожевала губами и отдала обратно. – Бестолковые, – сказала она. – Кто ж козу в дом пускает. Она им обои съест, и занавески, и пижаму эту заодно...

Три года на моём балконе жил серый кот, и я звала его Квартирантом, потому что платить он не собирался, а съезжать тоже. В то утро, в четверг, его на месте не было. Гулял где-то по своим делам, а я сидела на табуретке у тумбочки и подшивала угол его лежанки, который он опять разодрал когтями...