Виктор Ершов

С фотографии срезали лицо. Рамка на месте. Человека нет. Я увидела это в шесть утра, когда вышла на кухню, не включая света. Утро было серое, августовское, с запахом мокрой травы, и в окно падало столько света, чтобы разглядеть стену. Фотография висела на своём месте, над маминым комодом, где висела сорок шесть лет, в чёрной рамке с потускневшим стеклом. Я прошла мимо, потянулась к чайнику и вдруг остановилась. На снимке было что-то не так. Я не сразу поняла, что. Повернулась, подошла ближе. Фотографию сделали в восьмидесятом, на Троицу, у нашего крыльца...

Полотенце с венчания сняли с божницы. Сказали: старое. Я увидела это в шесть утра, когда встала зажечь лампаду. Горница ещё стояла синяя, предрассветная, и в красном углу на полке тускло поблёскивали оклады. Спички у меня в руке отсырели и не загорались. Я чиркнула раз, другой, и вдруг поняла, что мешает: перед иконой, там, где двадцать семь лет свисали два конца белого льняного рушника, было пусто. Просто тёмное дерево полки, пыльный гвоздик и пятно на стене, чуть светлее остальной побелки. Рушник вышила моя мать, Фима, в девяносто девятом, за три месяца до нашего венчания с Колей...

Любе шестьдесят один, она вдова Фёдора, который перед смертью вырезал липовую колыбель для будущего внука. Дочь Катя ждёт ребёнка в конце ноября. Ночью колыбель унесли из сеней, и Люба нашла её в пустом доме Марии Мухиной, рядом со спящей беременной девочкой. — Не бейте, — повторила девочка. — Я не вор. Я правда верну. — Никто тебя бить не будет, — сказала я. Сказала тихо, спокойно, как говорю первоклассникам, когда они прячут под парту разбитую чашку. Подошла к столу, взяла единственный табурет, поставила его у стены, подальше от неё, и села...

Завещание Завещание лежало в Библии. Вчера его там не было. Я открыла её в шесть утра, как открывал отец, наугад, чтобы прочесть главу до того, как проснётся дом. Библия у нас старая, чёрная, с медной застёжкой и с потрёпанной закладкой-ленточкой. Её привёз ещё прадед из города, в тысяча девятьсот двенадцатом, и на форзаце, на пожелтевшей бумаге, четыре поколения вписывали, кто родился, кто женился, кто умер. Последняя запись была моя, вчерашняя: «Рябов Тихон Иванович, 1938 — 4 октября 2026». Я вывела её вечером, после девятин, когда все легли, чернильной ручкой, чтобы не стёрлось...

Колыбель из сеней унесли. В ней ещё не было ребёнка. Я увидела это в шесть утра, когда вышла за дровами. Дверь из избы в сени открыла, как открываю тридцать пять лет, плечом, потому что руки заняты ведром, и остановилась на пороге. Под стеной, где вчера вечером стояла колыбель, лежала сложенная вчетверо простыня. Та самая, которой я её накрывала, сложенная аккуратно, по углам. А колыбели не было. Наружная дверь стояла притворённая, но не заперта на крючок. Я её не запирала, это правда. У нас в Ключах на ночь запирают только сараи с инструментом да совесть, и то не всегда...