Enes Cinpolat

Я не считал себя плохим человеком. Я просто хотел лучшего для дочери. Это разные вещи — или мне так казалось до того дня, пока один молодой человек не посмотрел на меня так, что я почувствовал себя в чём-то виноватым. Хотя формально — не сделал ничего незаконного. Дочь зовут Катерина. Ей двадцать шесть. Она умная, красивая, закончила экономический — я сам настоял на этой специальности. Работает в финансовой компании, хорошо зарабатывает. Я всегда думал, что она найдёт себе человека соответствующего — с образованием, с перспективой, с пониманием того, как устроен мир...

Я узнала об этом случайно. Как узнают о большинстве важных вещей — не тогда, когда готов, и не так, как ожидал. Был обычный четверг. Я разогревала суп, сын Максим сидел на кухне с телефоном, и я краем уха слышала, как он с кем-то говорит — тихо, но не настолько тихо, чтобы я не разобрала. — Да, серьёзно говорю. Отец у неё в совете директоров. Квартира в центре, дача, бизнес. Если всё сложится — нам на жизнь хватит за глаза. Главное — правильно подойти к вопросу. Я выключила плиту. Обернулась...

Я всегда считала себя человеком справедливым. Не добрым — именно справедливым. Это разные вещи. Добрый человек даёт просто так, от сердца. Справедливый — взвешивает, смотрит, кто заслуживает, кто нет. Я взвешивала всю жизнь. Сына взвешивала. Невестку — тоже. Невестку звали Полина. Она появилась в нашей жизни семь лет назад — пришла вместе с моим сыном Андреем на мой день рождения, тихая, с прямой спиной и внимательными глазами. Мне она сразу не понравилась. Не потому что плохая — просто чужая. Такая спокойная, что казалась холодной...

Геннадий Павлович Строев узнал о смерти отца в понедельник утром — от соседки, тёти Вали, которая позвонила ему в половину восьмого и долго не могла говорить, только дышала в трубку. Ему не нужно было объяснять. Он всё понял сразу. Отец — Павел Иванович Строев, семидесяти восьми лет, бывший инженер — умер ночью, во сне. Тихо. Как и жил последние годы — тихо, незаметно, почти не тревожа никого. Геннадий жил в том же городе, в Воронеже. Добрался до отцовского дома за двадцать минут. Его младший брат Олег приехал из Москвы только через два дня — к самым похоронам...

Когда Виктор Андреевич Ларин вышел из нотариальной конторы, он остановился на ступеньках и долго смотрел на улицу. Был тихий сентябрьский день — жёлтые листья, запах первого холода, редкие прохожие. Всё как обычно. Только внутри у него было что-то совсем необычное — пустота, которую он не ожидал почувствовать именно сейчас. В руке он держал бумаги. Документы на квартиру в центре Москвы, загородный дом в Переделкино, два счёта в банке и долю в небольшой типографии. Всё это теперь принадлежало ему...

Мы с Ларисой росли в одной комнате, делили одно одеяло и одни мечты. Мама всегда говорила, что мы — её два крыла, что без одного другое не полетит. Я верила в это. Верила долго. До того самого дня, когда узнала, что моя сестра всё это время смотрела на меня сверху вниз — тихо, аккуратно, с улыбкой на лице. Лариса старше меня на четыре года. Она всегда была умнее, быстрее, красивее — так мне казалось в детстве. Пока она поступала в московский университет, я заканчивала школу в нашем маленьком городке Калязине...

Бабушка умерла в четверг, ранним утром, когда за окном ещё не успело рассвести. Михаил узнал об этом в семь часов — позвонила мать, голос у неё был сухой и усталый, как будто она давно уже приготовилась к этому разговору и прорепетировала каждое слово. Он не успел даже толком проснуться, лежал с телефоном у уха и смотрел в потолок, где в полутьме расплывалось жёлтое пятно от уличного фонаря. Бабушку звали Валентина Сергеевна. Ей было восемьдесят два года. Она прожила долгую и, по её собственным...

Когда дедушка Виктор составлял завещание, он поставил одно условие. Странное. Жёсткое. Непреклонное. — Наследство получат только те, кто предоставит справку о несудимости. Чистое прошлое — вот цена ста миллионов рублей. Нотариус зачитал это условие на встрече семьи. Мы сидели в кабинете — я, моя сестра Марина, брат Кирилл, двоюродные братья Денис и Олег. Все внуки дедушки. — Справка о несудимости? — переспросил Денис. — Зачем? — Виктор Семёнович был очень щепетилен в вопросах чести и репутации, — объяснила нотариус...

Алина исчезла за три дня до того, как должна была получить наследство. Просто испарилась. Вышла из дома утром, сказала мужу — моему сыну Андрею — что идёт в салон красоты. И не вернулась. Телефон не отвечал. На звонки не брала. Сообщения не читала. Андрей примчался ко мне в панике. — Мама, Алины нет! Она ушла в десять утра, сейчас уже восемь вечера! Я звонил всем подругам, в салон — её никто не видел! Мы подали заявление в полицию. Объявили в розыск. Проверили больницы, морги. Ничего. Алина растворилась в воздухе...

Бабушка Вера умерла тихо, во сне, в восемьдесят шесть лет. Так, как мечтала — без боли, без больниц, в собственной постели, в доме, где прожила шестьдесят лет. Мы хоронили её всей семьёй. Я, моя мать Ольга, дядя Пётр с женой, двоюродные братья и сёстры. Двадцать человек родственников, которые собрались проводить в последний путь матриарха нашей семьи. После похорон начался раздел наследства. Особняк на Остоженке, три квартиры в центре Москвы, дача в Подмосковье, антиквариат, драгоценности. Состояние оценивалось в двести миллионов рублей...

Когда нотариус зачитал условие завещания, я подумала, что ослышалась. — Повторите, пожалуйста, — попросила я. Нотариус, пожилая женщина в очках, терпеливо повторила: — Особняк на Пречистенке со всем имуществом и капиталом в размере ста двадцати миллионов рублей переходит в равных долях внукам покойной — Дарье Михайловне Соколовой и Артёму Михайловичу Соколову — при условии, что они проживут в данном особняке совместно в течение одного года. Если условие не будет выполнено, наследство переходит благотворительному фонду «Милосердие»...