DREAM AND TRAVEL

— Гоча, ты сможешь завтра починить кран? Течёт же. — Канэчно, дорогой! Абязательно! Завтра сделаем, вах, о чём разговор. Прошёл год. Кран течёт. Гоча по-прежнему улыбается мне при встрече как родному, обнимает, зовёт на день рождения племянника. И вот здесь, дорогой мой читатель, спрятан главный ключ к пониманию этой культурной особенности: слово «завтра» в Грузии не означает завтра. Оно вообще ничего не означает про сроки. Оно означает примерно следующее: «Я тебя люблю, я не хочу тебя огорчать отказом, поэтому давай оба сделаем вид, что всё будет, и разойдёмся счастливыми»...

— Мам, ты же говорила, на две недельки. Она подняла глаза от вязания, помолчала и спокойно, почти буднично ответила: — А я мешаю, да? Ну говори прямо, сынок. Мешаю. И вот на этой фразе я и завис. Потому что как ответить матери, которая одна в чужом уже для неё городе, что да, мешаешь? Язык не поворачивается. А промолчишь — и всё, ты согласился ещё на год. Это история, с которой, я потом узнал, сталкиваются миллионы, только вслух о ней говорить не принято, стыдно как-то. Ну вот я решусь и расскажу честно, с двух сторон сразу, а вы уж сами в конце решите, кто из нас прав...

Наверное, у каждого из нас есть этот опыт: приезжаешь в совершенно незнакомый город за тысячи километров от дома, выходишь из вокзала в какой-нибудь спальный район — и вдруг тебя накрывает странное чувство, будто ты здесь уже был. Те же пятиэтажки, те же дворы с тополями, те же подъезды с одинаковыми окнами. Над этим принято подшучивать, даже целый новогодний фильм про это сняли, где герой по ошибке попадает в чужую квартиру в другом городе и не замечает подмены. Но за этим анекдотом про одинаковые...

С Сергеем я познакомился случайно — сосед по гаражу, немногословный мужик лет пятидесяти, который на все вопросы про работу поначалу только отмахивался. А потом мы как-то застряли вдвоём под моросящим дождём, разговорились, и он обронил, что двадцать с лишним лет водит поезда в метро. Я вцепился в него, как репей: расскажи да расскажи, что там, в темноте, за той секундой, когда закрываются двери и состав ныряет в тоннель. И он, чуть усмехнувшись моему детскому любопытству, рассказал. Кое-что из услышанного я потом ещё долго прокручивал в голове, спускаясь на эскалаторе...

Когда я улетал под Штутгарт по рабочему контракту, у меня в голове сидела красивая, круглая, почти сказочная цифра. Немецкая зарплата инженера — это же совсем другая жизнь, думал я, это отпуск на океане дважды в год, машина не в кредит, а сразу, и родителям каждый месяц можно отправлять столько, что они и брать неловко будут. Знакомые провожали меня с завистью и одной и той же фразой: «Ну всё, теперь заживёшь». Я и сам был уверен, что заживу. Пять лет спустя я сижу в московской квартире, пересчитываю...