Дело № 67

В три часа четырнадцать минут ночи пустой салон маршрутки номер 34 издал сухой, казенный щелчок. В лоток выпал ровно один пробитый билет. Виктор сдает смену ровно в восемь утра. Он протягивает ведомость механику Петровичу, и в кабине повисает тяжелая пауза. — Опять, — Петрович тычет толстым пальцем в графу «Недостача». — Пятьдесят пять. Копейка в копейку. Витя, ты в своем уме? Третий месяц подряд. Виктор трет красные от недосыпа глаза. — Я не брал, Петрович. Клянусь. — А кто взял? Призрак? — Механик кивает на монитор...

05:58. Студия Ильи пахла озоном, остывшим эспрессо и стерильной чистотой, за которую он платил уборщикам двойную ставку. Для фотографа его уровня студия была не просто рабочим местом, а хрустальным ларцом, где каждая пылинка знала свое место. Вчера вечером, ровно в 23:00, Илья закончил выстраивать композицию для утреннего натюрморта. Тяжелый карбоновый штатив с профессиональной камерой, стоившей как хороший автомобиль, стоял на дубовом столе. Илья был человеком крайностей: если он выбирал перфекционизм, то доводил его до патологии...

Аркадий Зимин ненавидел ноябрь. Дождь за окном его загородного дома не смывал грязь, а лишь размазывал её по стеклу, превращая мир в акварельную кляксу. Творческий кризис длился уже четвертый месяц. Его новый роман «Эффект колибри» — история циничного детектива, потерявшего смысл жизни, — замер на фразе: «Он открыл дверь, и всё закончилось». Всё действительно закончилось. Для текста. В то утро почтовый ящик на кованой калитке издал звук, похожий на предсмертный хрип. Аркадий, кутаясь в старый шерстяной плед, вышел за газетами...

В 11:42:05 председатель правления Андрей Викторович сделал паузу. Его массивный «Ролекс» блеснул в свете люстр, когда он поднес холеную руку ко рту. Раздался тихий, тщательно сдержанный звук — звук человека, который отчаянно борется со сном, но проигрывает. Аристократичный зевок. Вадим, глава службы внутреннего аудита, машинально перевел взгляд на противоположный конец стола. Ровно в 11:42:15. Борисов, миноритарный акционер, которого за глаза называли «Цербером», лениво потянулся в своем кресле...