Деревенская мелодия жизни

В избе повисла такая звенящая, мертвая тишина, что стало слышно, как с шипением горит упавшая на плиту капля блинного теста. Вы читаете продолжение первой части. Иван дышал тяжело, с хрипом, словно каждое слово царапало ему горло изнутри. Он не отводил своего затравленного взгляда от лица Катерины. — В сорок первом это было... Под Вязьмой, — начал он, рубя фразы на короткие, страшные куски. — Окружение. Месиво. Контузило меня, землей присыпало. Очнулся — уже у немцев. Плен. Катерина стояла неподвижно, опершись рукой о горячую кирпичную кладку печи...

И тяжело, с протяжным, каким-то нутряным стоном подалась входная дверь, впуская в жарко натопленную избу клубы бесого морозного пара. Катерина так и замерла у раскаленной русской печи, не донеся до чугунной сковороды деревянный половник...

Зима тысяча восемьсот девяносто первого года выдалась лютой, волчьей. Снежные бураны неделями не выпускали людей из изб, наметая сугробы под самые стрехи. Но страшнее пробирающего до костей мороза был другой, невидимый и беспощадный враг, поселившийся в тот год почти в каждом крестьянском доме. Имя ему было — Царь-голод. Вы читаете продолжение рассказа «За кусок хлеба душу продала». Зачем 18-летняя сирота пошла под венец за сурового вдовца В жарко натопленной просторной избе Матвея пахло теплым тестом, сухими березовыми дровами и сушеным чабрецом...

Лето сорок пятого года выдалось жарким. С самого июня над сибирской Вихровкой стоял плотный, тягучий зной. Воздух гудел от слепней, пах горькой полынью, пересушенной землей и той особенной, пьянящей свободой, которая приходит только после великой беды. Война закончилась. Деревня выдохнула, расправила натруженные спины, но тишина на улицах стояла тяжелая, вдовья. Дарья полола грядки, когда услышала тяжелые, неровные шаги по пыльной дороге. Высокая, статная, с прямым взглядом темных глаз, она разогнулась, утирая пот со лба...

Осень сорок третьего года выдалась в Вихровке промозглой и злой. Ноябрьский ветер остервенело срывал с берез последние ржавые листья, швырял их в темные, слепые окна изб. И ночи стали долгими, черными, густыми, словно печная сажа...