Я - деревенская

Майские вечера в Верее были долгими и томными. Воздух, напоенный ароматом цветущих яблонь и свежевскопанной земли, струился густо и сладко. Вера, Светлана и тетя Галя, уставшие, но довольные, пили чай на маминой кухне, подводя итоги дня. Ремонт в оранжереи двигался, огород начал обретать первые реальные очертания. — А Максим-то Ильич, наш сосед сверху, совсем затворником стал, – заметила тетя Галя, разминая уставшие пальцы. – Хороший мужик, с мамой твоей, Верочка, дружил, чай пили, о книгах разговаривали...

Верею огласил оглушительный, радостный гудок, не оставляющий сомнений – в тихий городок ворвалась столичная энергия. Из ярко-красного мини-купе выпорхнула Светлана. Яркая, как попугай ара, в бирюзовом пальто, с стрижкой каре, выкрашенной в цвет спелой вишни, и с гигантскими солнечными очками на голове. Завидев Веру на пороге, она взвизгнула так, что с ближайшей березы слетела стайка воробьев. — Верка! Родная! – и вот Вера уже задыхается в объятиях, окутанная ароматом духов с нотами пачули и апельсина...

Простуда подкралась незаметно, как тихий вор, укравший последние силы. Сначала просто запершило в горле, потом тело заломило, а к вечеру Вера лежала в маминой кровати, горячая как уголек, с головой тяжелой и пустой, словно ее набили ватой. Слишком многое случилось за эти дни – нервное истощение, слезы, холодный ветер на кладбище. Организм сдался. Мир сузился до размеров комнаты. Вера проваливалась в тяжелый, беспокойный сон, где лица мамы, начальника фирмы и цифры из отчетов сливались в один беспорядочный кошмар...

Тишина после похорон была иной. Она не давила, а обволакивала, как мягкая ткань. Пронзительная острота горя притупилась, уступив место тихой, ноющей пустоте. Вера сидела на кухне, положив ладони на столешницу, и впервые за много лет позволила себе просто думать. Не о KPI, не о дедлайнах, не о следующем карьерном шаге. Она думала о своей жизни. И картина вырисовывалась безрадостная. Она смотрела в окно на знакомый с детства переулок, на родной городок Верея. Всего сто двадцать километров от Москвы...

Весна в Москве была обманом. За окном двадцать четвертого этажа таял грязный снег, обнажая черные проплешины асфальта и жухлую, измочаленную за зиму траву. Слякоть. Именно это слово, тяжелое и влажное, лучше всего описывало и то, что творилось за стеклом, и то, что наполняло Веру изнутри. Казалось, сама душа ее превратилась в эту уличную грязь – холодную, липкую, бесформенную. Она сидела перед мерцающим экраном, но отчет по проекту «Феникс» не двигался с места. Буквы расплывались, строки менялись местами...