denis.derbyshev

— От одной конфетки ещё никто не умирал, Мариночка. Ну что ты, в самом деле. Она сказала это спокойно и даже не обернулась. Стояла у плиты, помешивала в кастрюле и вытирала руки о фартук с вишенками — тот самый, что я подарила ей на первый Новый год. А я держала в кулаке фантик. Красно-белый, «Мишка косолапый». Нашла его в кармане Тимошиной куртки вместе с камушком, половинкой машинки и засохшим кленовым листом. — Валентина Ивановна. Там сухое молоко и орех. Ему нельзя. Совсем нельзя. — Да не выдумывай...

— Тяжело тебе, наверное, без работы-то. Ты держись, Мариночка. Не всякий мужчина такое долго тянет. Тётя Люся сказала это ласково, почти нежно, и погладила меня по локтю. Мы стояли у стола с холодцом и селёдкой под шубой, в банкетном зале кафе «Сирень», где отмечали семидесятилетие тёти Вали. Июнь, духота, вентилятор гонял по залу запах укропа и лака для волос. Я держала тарелку. На тарелке лежали оливье и один кусок буженины. Я до сих пор помню эту тарелку так, будто мозг её сфотографировал, чтобы мне было за что держаться...

— Ничего личного, Марина Сергеевна. Вы же сами меня всему научили. Алиса сказала это в четверг, в двенадцатом часу дня. Стояла у моего стола ровно, как на школьной линейке. В кабинете было шесть человек, и никто не поднял головы. Только Люда из архива громко подвинула стул. А я в этот момент складывала в коробку из-под бумаги «Снегурочка» одиннадцать лет своей жизни. Кактус, подаренный на день рождения в шестнадцатом году. Кружку с отбитой ручкой, из которой пила каждое утро. Папку с распечатками, которые не нужны никому, кроме меня...

— Марин, ты только не начинай. Мама сама так решила. Я её не заставлял. Костя стоял в дверях материнской кухни, не разувшись, и держал в руках пакет с апельсинами. Апельсины он привёз, чтобы было чем закрыться. Он всегда так делал: приходил с чем-нибудь ярким и сладким, когда чувствовал, что виноват. Я сидела за столом. На нём двадцать лет лежала одна и та же клеёнка в жёлтую клетку, протёртая до белого в том углу, где мама резала хлеб. Передо мной стыл чай. Мама мыла посуду и не оборачивалась. — Мам...

— Марин, скинь пятёрку до пятницы. Тридцатого верну, честное слово. Он сказал это спиной ко мне, стоя у открытого холодильника. Голос лёгкий, будто попросил передать соль. Восьмое октября, половина десятого вечера. На плите доходила гречка, в ванной шумела вода — Соня мыла голову и подпевала колонке. Я вытирала руки полотенцем и смотрела ему в затылок, на седую прядь, которая появилась года три назад. — Хорошо, — сказала я. Я говорила «хорошо» восемь лет. Ни разу не сказала «нет». Запомните эту деталь...