Чужие ошибки/житейские истории

Он потерял работу в мае. Или я так думала до вчерашнего вечера. До того, как услышала его голос из прихожей — не усталый, не виноватый, а деловой, живой, каким он не был полгода. Я стояла с мусорным пакетом в руке. Сквозь скрип половицы и гул холодильника — донеслось: — …контракт подписан. Да, как договаривались. Аванс сегодня перевели. Я не узнала этот голос. Чёткий, с металлическими нотками. Без привычных «э-э-э», «хм» и вздохов. Так говорят с тем, кого не надо жалеть. С тем, перед кем не надо оправдываться...

Запах нафталина он перестал чувствовать уже через час. Просто привык. Николай Петрович стоял посреди комнаты и смотрел на сервант. Полированный, тёмно-коричневый, с хрустальными рюмками за стеклом. Рюмки не трогали лет тридцать. Мать доставала их только на Новый год и на Пасху. Шесть месяцев после похорон он приходил сюда каждую неделю: поливал цветы, проверял счётчики, уходил. Ничего не разбирал. Не мог начать. Сегодня пришёл без причины. Цветы засохли ещё в марте. В кармане завибрировал телефон...

Я поставила тарелку в раковину. — Она плакала? — Да. Первый раз за, не знаю, может, за двадцать лет. Я не помню, когда видел её слёзы. Мне хотелось спросить: о чём она плакала? О том, что двенадцать лет унижала человека, у которого оказалось больше, чем она могла представить? О том, что ошиблась? Или о том, что её собственная конструкция мира рухнула за сорок минут в нотариальном кабинете? Но я не спросила. Потому что ответ не имел значения. — Лёш, — сказала я, вытирая руки полотенцем. — Мне не нужно, чтобы она извинялась...

Я не знала, что чувствовать. Грусть? По человеку, которого никогда не видела? Злость? На то, что он объявился только после смерти? Или любопытство, обычное человеческое любопытство? Всё сразу. И ничего конкретного. Адвокат объяснил: Александр Павлович Краснов жил в Новосибирске. Владел двумя автосервисами и несколькими объектами недвижимости. Никогда не был женат официально. Детей, кроме меня, не имел. По крайней мере, признанных. — Почему он никогда не искал меня? — спросила я. — Этого я не знаю, Вера Александровна...

Ирина Николаевна перестала дышать. Я это заметила, потому что двенадцать лет наблюдала за каждым её вздохом. Меня зовут Вера. Мне тридцать пять. И последние двенадцать лет моей жизни прошли под аккомпанемент одного слова: «безродная». С Лёшей мы познакомились на автобусной остановке в ноябре. Мне было двадцать три, ему двадцать шесть. Я стояла под козырьком, прижимая к груди сумочку, потому что зонт забыла дома. Он подошёл и молча вытянул руку с зонтом в мою сторону. Не сказал ни слова. Просто стоял и мок...